Natasha Vasilevna

– С первого декабря сорок, – сказала Тамила Рафаиловна. – Не обижайтесь, душенька. Рынок. Она стояла в моей кухне в бежевом пальто и в кожаных перчатках, которые не снимала, и водила пальцем по подоконнику, проверяя пыль. Было без десяти девять, воскресенье, на плите остывала овсянка. Пыли на подоконнике не нашлось. Хозяйка осталась недовольна. – Было тридцать, – сказала я. – Договор до конца января, и в нём тридцать. – Договор можно пересмотреть. Я хозяйка. – Только по согласию сторон. – Нелли Ивановна, давайте по-человечески. Мне сорок семь, двадцать два года я продаю лекарства в аптеке на Привокзальной. Знаю, у кого давление, у кого суставы, кто берёт для мамы, а кто для себя и стесняется сказать. Однокомнатную квартиру на Вишнёвой мы с сыном Тимофеем снимаем с февраля: ему девятнадцать, он учится в колледже на электрика, спит на диване в кухне-гостиной, а мне отдана единственная комната. Тридцать тысяч в месяц, залог пятнадцать. Залог я внесла в первый день из денег, отложенных на

– Не сегодня, Надюша. Ты меня знаешь, я всё верну. Голос Беллы в трубке был тёплый и ровный, как всегда, когда она отказывает. Пятница, без десяти пять, читальный зал городского архива. Я стояла в коридоре у стеллажа с картонными коробками, телефон прижат плечом к уху, в руках белые хлопковые перчатки. На указательном пальце правой зияла дыра размером с горошину: протёрла лет пять назад о край папки и штопать не стала. В перчатках я работаю с описями, без них только расписываюсь. Мне пятьдесят четыре, я архивариус. Двадцать девять лет выдаю людям чужие бумаги и привыкла, что любой документ можно найти по шифру. Свой документ лежал дома, в зелёной папке на полке. – Белла, это четвёртый раз, – сказала я. – В пять мы договорились у киоска. – Поставщик приехал, молоко разгружать. – Какое молоко в пять вечера? – Надюша, ну ты же понимаешь. Сезон. Белле шестьдесят один, она старшая из нас двоих и хозяйка кофейного киоска «Зёрнышко» у вокзала: высокая, шумная, с седым каре и тяжёлыми серьгами

– Ещё недельку, мам. Я же не навсегда. Роман сказал это у калитки, подбрасывая на ладони ключи от «Рено». Пятница, начало восьмого, конец октября. Я пришла с работы пешком: автобус ушёл у меня из-под носа, и пальто пропахло хлоркой и горячим паром. На моей связке болталась деревянная прищепка, бельевая, с выжженной буквой «Ж». Её вырезал мне сменщик на пятидесятилетие, и с тех пор я цепляю её на ключи, чтобы нащупывать связку в сумке без света. Ключи от машины сейчас были не у меня. Мне пятьдесят восемь, я заведующая прачечной при городской больнице. Тридцать два года принимаю чужое бельё и привыкла, что у каждого комплекта есть бирка и срок возврата. У моей машины срока не оказалось. – Ты брал на неделю, – сказала я. – Двадцать пятого сентября. – У меня «Хёндай» встал. – Он встал месяц назад. Какое сегодня число, Рома? – Мам, не вешай на меня календарь. Мне кондиционеры возить по объектам. Я же не навсегда. Роману тридцать пять, он менеджер по продажам кондиционеров, широкий, рыжеваты

– Юлиана Сергеевна, а вы правда переезжаете на Садовую? – спросила Лариса Павловна и протянула мне левую руку, как протягивают на проверку билет. Понедельник, без десяти девять, на втором этаже косметического центра «Лотос» ещё пахло уборкой. Я стояла в дверях кабинета в халате и бахилах, с пакетом пилок под мышкой. На столе горела ультрафиолетовая лампа, на крышке у неё красовалась наклейка с божьей коровкой. Наклейку приклеила племянница восемь лет назад, красный бок давно облез, но лампу я не меняю и наклейку не отдираю. Мне сорок девять, я мастер маникюра. Двадцать три года работаю руками и привыкла, что у любой работы есть мерка: длина ногтя, оттенок, срок носки. У вопроса Ларисы Павловны мерки не было. – Куда переезжаю? – спросила я. – Алсу написала мне в субботу. Что вы с декабря уходите, а она остаётся в кабинете, и записываться теперь через неё. Я решила, что вы бы мне сказали. – Покажите. Ей шестьдесят три, она бывший бухгалтер, одиннадцать лет ходит ко мне раз в три недели н

– Я по закону, Руфина Ильинична, – сказал Эмиль и захлопнул бардачок. – Милена сама подписала. Суббота, начало десятого, трасса на дачу. Мы стояли на светофоре у выезда из города, и я только что потянулась за салфетками, которые дочь всегда держит в бардачке. Салфеток там не оказалось. Оказался пластиковый файл, из него выскользнул уголок свидетельства о регистрации, и на уголке в графе «собственник» я успела прочитать чужое имя. Эмиль потянулся через меня и закрыл крышку локтем. Мне шестьдесят четыре, я агроном в тепличном хозяйстве. Тридцать семь лет слежу за землёй, где каждое семя записано в журнал и каждый ряд подписан. Привыкла, что у любого урожая есть тот, кто сеял. У этой машины хозяин сменился без записи в моём журнале. – Какой закон? – спросила я. – Покажи. – Руфина Ильинична, после дачи. – Сейчас. Зятю сорок один, он бывший продавец в автосалоне, сейчас возит заказы по городу, широкий, с аккуратной бородкой и привычкой чуть наклонять голову, когда оправдывается. Серая «Лада

– Образцово, Элина Сергеевна, – сказал Борис Давыдович и постучал пальцем по синей папке. – Без единой правки. Вот так надо работать. Я стояла в дверях его кабинета в рабочем халате, с чашкой чая, которую не успела донести до рта. Было без десяти восемь, четверг, ночная смена кончилась десять минут назад. Папку я узнала бы среди сотни: пластиковый корешок на пружине надорван посередине, потому что в три часа ночи я сама дёрнула его, когда не хватало сил выровнять листы. – Борис Давыдович, чей это отчёт? – По потерям на вафельной линии, за квартал. Элина Сергеевна подготовила. – Его писала я. В кабинете стало слышно, как гудит системный блок под столом. Элина сидела боком у стола переговоров, нога на ногу, с планшетом на коленях. Ей тридцать шесть, она старший технолог дневной смены, всегда в светлой блузке без единой складки, и когда ей говорят неприятное, склоняет голову набок, как собака, которая прислушивается. – Тоня, ну мы же в одной лодке, – сказала она. – Я только свела и оформи