Shermatjon Xashimov

— Мама сказала, что ты нам не пара, — сказал Вадим. Он произнёс это тихо, глядя не на Алину, а на мраморную колонну за её плечом. До регистрации в загсе на Бакунинской оставалось двадцать минут. В зале ожидания пахло лилиями и чужими духами, гости в нарядных платьях поглядывали на часы, фотограф настраивал камеру. Алина стояла в белом платье, чуть свободном в талии, потому что живот на пятом месяце уже не прятался. В руках у неё был маленький букет из ромашек, которые она выбрала сама, вопреки совету свекрови. Будущей свекрови. — Что? — переспросила она. — Свадьбы не будет. Мама всё обдумала. Ты из другого круга, Алина. Это не про деньги, ты не так поняла. Это про… совместимость. — Вадим, у нас через двадцать минут роспись. — Я знаю. Прости. — У нас будет ребёнок. Он наконец посмотрел на неё. В глазах у него не было ни злости, ни жалости: только усталая растерянность человека, которому давно объяснили, что правильно, а что нет. — Ребёнок — не доказательство, — сказал он. — Мама считае

— Танцуем! — крикнула Лена в микрофон и захлопала в ладоши. — Дима, пригласи Свету, как в старые времена! Ирина стояла у стола с бокалом. Сорок лет, платье цвета тёмного вина, которое она выбирала три недели. Юбилей, тридцать человек в ресторане «Белый сад», торт с цифрой «40» и её любимые пионы в вазах. Светлану привела Валентина Петровна, свекровь. Утром она позвонила и сказала буднично: «Я пригласила Светочку, она же почти родная, столько лет в семье». Ирина тогда промолчала. Решила: не стоит портить день. Теперь Светлана, ухоженная женщина сорока лет в зелёном платье, стояла посреди зала. Дмитрий, муж Ирины, протянул ей руку. Заиграл медленный вальс. Он положил ладонь ей на талию, она склонила голову к его плечу. Они двигались легко, как люди, которые давно знают шаги друг друга. Лена снимала на телефон. Гости переглядывались. Кто-то отвёл глаза, кто-то сделал вид, что рассматривает торт. Ирина поставила бокал на скатерть, спокойно, не расплескав. Взяла сумку. Прошла между столами

— Вот это женщина, — сказал Роман, обнимая Кристину за плечи, и обвёл рукой прихожую. — А ты, Марин, пробник. Бесплатный образец, который затянулся на восемнадцать лет. Кристина хихикнула и поправила волосы. Ей было тридцать пять, светлое пальто, новые сапоги, которые она ещё утром обещала себе не снимать на чужом коврике, но сняла только после того, как мать Романа кивнула: «Проходи, деточка». Галина Петровна сидела в комнате в кресле у окна, укрытая пледом. Три недели назад ей сделали операцию, и сын привёз её к себе «на поправку». Она слышала всё, не повернув головы, и только сказала громко, чтобы слышали в прихожей: — Правильно, Рома. Молодая, красивая. А эта уже своё отслужила. Марина стояла с пакетом из магазина. В пакете были продукты на ужин: на троих, потому что про Кристину её никто не предупредил, а Роману она хотела приготовить его любимую запечённую курицу. Ей было сорок два года, усталое лицо, спокойные руки. Она поставила пакет на тумбочку. Прошла в спальню, достала из

— Сватью посадим вон туда, у служебной двери, — сказала Тамара Георгиевна, не понижая голоса. — Там тихо, никто не помешает. А то люди у нас городские, а она у нас колхозная. Ещё начнёт про огород рассказывать. Гости за соседним столом засмеялись. Кто-то неловко, кто-то от души. Двадцать лет свадьбы Елены и Сергея, ресторан на сорок человек, белые скатерти, ведущий с микрофоном. Анна Фёдоровна стояла с узелком в руках. Семьдесят два года, тёмное платье, которое она сама пошила к этому дню, платок, аккуратно повязанный у горла. Шесть часов она ехала в автобусе из Покровки, потому что дочери юбилей. Она посмотрела на столик у двери, где стояли ящики с посудой и пахло моющим средством, и кивнула. — Хорошо. Мне там удобно. Села. Сложила руки на коленях. В узелке лежали банка мёда, тёплые шерстяные носки, вышитое полотенце и конверт с двадцатью тысячами, которые она откладывала с пенсии с весны. Елена у главного стола побелела. Муж Сергей, сорок шесть лет, инженер, наклонился к матери и ти

— Пап, а дедушкины камертоны тоже входят в цену? — спросила Алиса. Она стояла посреди мастерской с деревянным футляром в руках. Тринадцать лет, косичка набок, в глазах ни слезинки, только очень внимательный взгляд. Рядом застройщик Эдуард Львович листал планшет, архитектор разматывал рулетку вдоль стены, а на длинном верстаке гулко отзывалась недотянутая струна старого рояля. Глеб сказал: «Алис, не сейчас». Голос у него был чужой, хриплый. — Ты же подписал, что здание продаётся целиком. С содержимым. Значит, и мамины рояли, и дедушкин верстак. И его камертоны. Инга, стоявшая у двери с чайником, поставила его на подоконник. Руки не дрожали. Она смотрела на мужа так, как смотрит настройщик на инструмент, который прекрасно выглядит и фальшивит с первой ноты. Ингу Вольскую в Нижнем Новгороде знали как человека, у которого роялям возвращают голос. Тридцать девять лет, сильные тонкие пальцы, привычка склонять голову к струнам, как к больному. Мастерская на Нижневолжской набережной досталась

— Маша, кто это? — спросил Костя. Он стоял в дверях спальни с букетом гвоздик в одной руке и дорожной сумкой в другой. Голос у него был ровный, почти вежливый, как у человека, который ошибся дверью. — Не кричи, — прошептала Маша, натягивая одеяло к подбородку. — Пожалуйста, не кричи. — Я не кричу. Я спрашиваю. Кто этот мужчина в нашей кровати? Мужчина на подушке открыл глаза и несколько секунд смотрел в потолок, не понимая, где находится. Потом сел и сказал самое глупое, что можно сказать в такую минуту: — Здравствуйте. Костя Толмачёв работал начальником участка на заводе железобетонных изделий. Сорок два года, широкие плечи, мозоли на ладонях и привычка вставать в пять утра. Девятнадцать лет назад он женился на Маше, и с тех пор считал свою жизнь устроенной раз и навсегда: квартира в Люберцах, дача под Егорьевском, дочь Аня, учившаяся на втором курсе в Казани. Ему и в голову не приходило проверять то, что прочно. В этом году врач заводской поликлиники строго сказал: «Спина, Константи