Рассказы от Анны Медь

В народе говорят, что самое страшное в жизни... – это остаться одной и с пустым кошельком под старость лет. Возможно, это правда. Но недавно я поняла, что хребет ломается совсем от другого. Тридцать шесть лет назад я почти так же стояла у окна в палате роддома и смотрела вниз, во двор. От рамы дуло, я прижимала к груди кулек и боялась лишний раз выдохнуть. А теперь этот «кулек» носит костюмы из эксклюзивной ткани, от него несет одеколоном, от которого у меня в автобусе разболелась бы голова. И, пряча глаза, просит родную мать «подъехать попозже, часам к семи, сразу к торту». Потому что он меня стыдится. В угловом гастрономе я отстояла тридцать два года. Сначала перебирала костяшки на деревянных счетах. Потом мне поставили гудящий кассовый аппарат, у которого постоянно зажевывало ленту, а под конец – плоский экран, от которого к концу смены в глазах стояли цветные пятна. Мужа я потеряла рано. Мой Толя присел на табуретку в коридоре, чтобы расшнуровать ботинок, а затем охнул и повалился на бок. Стало плохо с сердцем – сказали потом в скорой. Игорю тогда едва исполнилось 8. С того дня жизнь сузилась до тетрадки в клеточку. Я сидела по вечерам на кухне и высчитывала расходы на коммуналку и зимнюю обувь для сына. Нога у него росла стремительно, и это мне огромные проблемы создавало. Макароны с тушенкой подождут, можно и пустую картошку сварить, но боты Игорю купить нужно было обязательно. Потом пошли репетиторы. Я брала ночные смены и мыла кафельные полы в подсобке, и сын поступил. Помню, как смотрела на его студенческий билет и вытирала мокрое лицо полотенцем. Он пробился. Дослужился до начальника в конторе, где все сидят за компьютерами. Взял машину из салона – черную, с блестящими дисками. Купил квартиру, где окна начинаются прямо от пола. Только вот чем дороже становились его ботинки, тем реже он смотрел мне в лицо. Приедет раз в полгода, бросит ключи на тумбочку в прихожей. – Мам, я на секунду. Пакет с зимними вещами закину, – скажет, а сам косится на клеенку, которой застелен стол. Нальешь ему супу, он ложку в рот сунет, часы на руке поправит, отодвинет тарелку. – Спасибо, я побежал. Встреча. И все, ушел. А я стою с половником в руке и не знаю, куда себя деть. *** Месяц назад телефон звякнул, когда я чистила картошку. Вытерла мокрые руки, нажала зеленую кнопку. — Мам, — торопливо заговорил сын. – Мы с Алиной заявление подали. Расписываемся в двадцатых числах. Ресторан на набережной, ну, ты знаешь, где стеклянные двери. Все мое окружение будет. Я на следующий день поехала на автобусе в центральный универмаг. Ходила там три часа, ноги загудели. Купила костюм. Приличный вроде, красивый даже. Отдала тогда всю пенсию до копейки. Принесла домой, повесила на дверцу шкафа. Гладила рукав и думала: пуговицы красивые, перламутровые. Сын посмотрит – поймет, что мать не ударит в грязь лицом. В среду, за три дня до росписи, сын приехал. Игорь зашел, но куртку снимать не стал – топтался на коврике у двери. Я вышла из кухни и спросила. – Ты чего не раздеваешься? Проходи, чайник только вскипел. Он поскреб ногтем ремешок часов. – Мам... Тут такое дело. Он смотрел куда-то мимо меня, на стену. – Зал там, понимаешь, не очень большой. А людей набивается под завязку. Руководство мое, партнеры Алины по бизнесу. Там все свои, специфика другая. Шумно, душно... Тебе там просто физически тяжело будет сидеть... Он замолчал, поднял на меня глаза. Но тут же отвел – уставился на ручку входной двери. А затем опустил взгляд на свои начищенные ботинки. – Давай ты не к самому началу, а... ну, часам к семи подъедешь? Там уже горячее уберут, торт вывезут. Посидим в узком кругу, я тебя с нужными людьми познакомлю, без суеты. Спокойно чайку попьем. Я стояла босиком на линолеуме и холода не чувствовала. К чаю... Как будто я там лишняя. Я глянула на его начищенные туфли и пробормотала: – К чаю, значит. Сказала и сама спокойствию своему удивилась. – Ну мам, не начинай, а? – он раздраженно дернул плечом. – У нас просто разный круг общения сейчас. Я же о тебе забочусь, чтоб ты там не сидела как неприкаянная... – Ясно. Обо мне, – я кивнула и пошла на кухню выключать газ под чайником. Через минуту услышала, как щелкнула задвижка двери. *** В субботу я проснулась, когда за окном еще было темно. За полдня переделала все домашние дела, потом достала с дверцы шкафа костюм. Причесалась сама, перед старым трюмо, щедро сбрызнув волосы лаком – флакон стоял на полке еще с прошлого Нового года. Из шкатулки вынула серебряную брошку с темным камушком и стала прикалывать. Игла на застежке тыкалась мимо ушка. Я перехватила брошку левой рукой, правой взялась за иглу, сощурилась и наконец защелкнула. Постояла, глядя на себя в зеркало: воротник чуть топорщился, но в целом ничего. Можно ехать. Без десяти пять я открыла стеклянную дверь ресторана на набережной. На столах стояли вазы с белыми цветами – такими огромными, что из-за них почти не было видно лиц гостей. Играла музыка – пиликала скрипка. Гости сбились в кучки. Мужчины в темных пиджаках и нарядные женщины с бокалами в руках. В центре, возле барной стойки, я увидела Игоря. Он смеялся, запрокинув голову, и держал за локоть плотного, седого мужчину. Я не стала жаться к стене. Поправила ремешок сумочки на плече и зашагала по ковровой дорожке к центру зала. Игорь повернул голову. Смех оборвался, губы остались полуоткрытыми. На секунду он стал похож на восьмилетнего мальчишку, которого застали за чем-то нехорошим – лицо вытянулось, на скулах проступили красные пятна. Он что-то быстро, комкая слова, сказал седому мужчине и, оставив бокал на краю стола, почти бегом поспешил ко мне. Он схватил меня за рукав моего нового костюма. – Ты... – он зашипел, оглядываясь по сторонам. – Ты зачем приехала сейчас? Мы же договорились! Сказано было – к семи! Он потянул меня в сторону, к дверям с табличкой «Гардероб». Я остановилась. Уперлась ногами в мягкий ворс ковра. Своей рукой я накрыла его руку и с силой отодрала его пальцы от рукава. – Руки убери, – сказала я. От этого тона когда-то грузчики, пытавшиеся подсунуть в магазин гнилую капусту, останавливались на полушаге. За тридцать два года он сам собой выработался – на базе и в подсобке, у окошка директора. Музыка вдруг стихла – скрипач опустил смычок. Может, перерыв начался, а может, меня услышал. Кто-то за соседним столиком обернулся. За ним еще один. Женщина в роскошном платье отставила бокал и повернулась к нам. – Мам, ради бога, пошли на улицу, – он зашептал еще быстрее, комкая в кулаке салфетку. – Не устраивай цирк, на нас люди смотрят. Я шагнула вперед, обойдя его, и оказалась прямо под хрустальной люстрой. – Люди смотрят, Игорь? – я обвела взглядом притихший зал. – Пусть. Меня тридцать два года на кассе разглядывали – кто с претензией, кто просто от скуки. Мне не привыкать. Игорь стоял, опустив руки. Пиджак на нем сидел безупречно, но верхняя пуговица рубашки расстегнулась, и видна была полоска белой незагорелой кожи на шее. Он дышал часто и коротко. Галстук он уже успел дернуть вбок, и узел съехал – точно как в девятом классе, когда его отчитывали на линейке за прогул. А он стоял и тянул узел школьного галстука. – Я ночные смены брала. Полы мыла в подсобке на четвереньках. Это моя работа. Я ее не стеснялась. А ты вот меня – постеснялся. Я замолчала. Хотелось сказать еще про кроссовки и про трехлитровую банку с мелочью, но я остановилась. Потому что к горлу подступил комок, а плакать тут я не собиралась. Просто стояла и смотрела, как официант у дальней стены замер с подносом на вытянутой руке и не двигался. Поднялась Алина, моя теперь уже невестка. Она зацепилась подолом белого платья за ножку стула, дернула, даже не посмотрев вниз, и быстро пошла к нам.

По воскресеньям Прасковья накрывала стол на шестерых... – на себя, сына Толю, дочь Дашу и троих внуков. Никто из них не приезжал уже четвертый месяц, но она продолжала ставить тарелки, как прежде. Сначала стелила старую льняную скатерть, еще свекровину, потом доставала шесть глубоких тарелок с голубой каемкой и шесть мелких. Новых, с ромашками. Эти новые тарелки она купила на деньги, которые Даша прислала ей на день рождения, хотя старой посуды хватало с избытком. В тот воскресный день Прасковья сварила борщ с мясом и капустой. Густой получился, наваристый, как любил Толя. Для внуков она все равно поставила на стол сметану и хлеб, хотя знала, что они обычно ковыряют борщ ложкой и просят макароны. На плите остывал пирог, рядом стояла кастрюля компота из яблок. Все было готово к полудню. Только приезжать было некому. Прасковья села во главе стола и несколько минут смотрела на пустые места. Потом достала телефон и набрала Толю. Он не ответил, и она позвонила еще раз, после чего убрала телефон в карман передника. Даше она звонить не стала: дочь сама звонила раз в месяц, спрашивала, все ли у матери хорошо, и через несколько минут говорила, что ей пора. Прасковья сначала злилась на детей, потом на себя. Она понимала, что Толя работает, у него жена, дети, свои дела. Даша в Москве мотается по работе с утра до вечера. Но от этого легче не становилось. В понедельник Прасковья решала, что больше никаких воскресных застолий не будет, а в субботу уже покупала мясо и капусту. Так прошло четыре месяца. Прасковье было шестьдесят девять лет. Тридцать два года она работала диспетчером на автобазе. Знала по имени двадцать водителей, помнила номера их машин и могла по одному звонку понять, кто снова опаздывает на линию. Муж ушел десять лет назад, дети разъехались, и после выхода на пенсию командовать стало некем. Большой дом в Аптекарском переулке остался ей одной. И было в нем теперь пусто. Однажды в сентябре Прасковья вышла на крыльцо и увидела соседку Полину, которая развешивала белье через забор. Полина после ухода мужа третий год носила его старое пальто, хотя погода еще позволяла ходить в кофте. И всякий раз, поправляя выбившуюся прядь волос, делала вид, что в пальто ей просто удобно. Прасковья окликнула ее: – Полин, заходи. Пирог испекла, а одной мне много. – Да я не голодная. – Я тебя не про голод спрашиваю. Заходи, пока горячий. Полина спорить не стала. Через несколько минут они сидели на кухне друг напротив друга, и Полина съела два куска пирога. А потом призналась, что последний раз ела домашнюю выпечку еще при жизни мужа. Прасковья только отрезала ей третий кусок и положила на тарелку. В следующее воскресенье Полина пришла сама, с банкой малинового варенья. Спросила, с чем сегодня пирог, поставила варенье на стол и прошла на кухню, будто так было заведено годами. За чаем она рассказала про Захара, который жил через дорогу и после кончины жены почти ни с кем не разговаривал. – Дети у него в Питере, – сказала Полина. – Сам себе кашу варит. Утром кашу, вечером кашу. Зимой я ему хлеб носила, когда гололед был. – И чего? – А того. Позови его в воскресенье. Прасковья посмотрела на соседку. – С чего бы это? – С того, что борща тебе не жалко. В следующее воскресенье Захар пришел. Он был бывшим почтальоном, тридцать лет ходил по Старице и знал здесь каждый дом, каждую калитку и половину собак по кличкам. В старой куртке с множеством карманов он выглядел подходящим скорее для работы, чем для воскресного обеда. – Я тебе так скажу, Прасковья, – заявил он, едва сел. – Борщ у тебя жидковат. – Не нравится – не ешь. – А я не сказал, что не нравится. Он съел две тарелки. После этого Захар стал приходить каждое воскресенье. Через пару недель он привел бабу Клаву с Заречной, потом Полина позвала Федора Ильича, бывшего агронома. А Зоя пришла со своими пирожками и потребовала, чтобы никто не сравнивал их с Прасковьиными. Потом подтянулись еще люди: Тамара, Николай Семенович, Ира с палочкой, дед Гриша. Стол пришлось раздвинуть. Стулья собирали по всем дворам. Захар принес два табурета, а Федор Ильич взялся за расшатанный стул и быстро его починил. Прасковья достала из кладовки посуду, которой не пользовалась несколько лет. Она начала варить борщ в большой двенадцатилитровой кастрюле. Зоя приносила пирожки, Федор Ильич – яблоки, а Захар картошку со своего огорода. По воскресеньям у Прасковьи стало шумно. Захар спорил с Полиной о ценах, Клава подробно пересказывала сериалы, Зоя заставляла всех брать второй пирожок. А Прасковья ходила между столом и плитой и следила, чтобы у каждого была полная тарелка. Она снова командовала. Только теперь вместо путевых листов перед ней лежали ложки, тарелки и хлеб. Однажды Захар не пришел к двенадцати. Сначала никто не придал этому значения, но через двадцать минут Клава перестала рассказывать сериал, а Полина несколько раз посмотрела на часы. Прасковья сказала, что сама сходит к нему. Когда она уже собиралась надеть пальто, дверь распахнулась и Захар вошел, запыхавшийся и злой. – Проспал, – сказал он. – Мы уж думали, что случилось что-нибудь. – Ничего не случилось. Старый стал, вот и проспал. Он сел на свое место. Прасковья поставила перед ним борщ и вдруг поняла, что остальные действительно его ждали. Не из вежливости, а потому что привыкли видеть его здесь. От этой мысли ей стало хорошо, и она впервые за много месяцев не вспомнила про Толю. Семейную фотографию она сняла со стены еще через неделю. На ней Толя и Даша стояли возле дома маленькими, в школьной форме. Прасковья не выбросила снимок, а убрала его в комод, под стопку скатертей. Ей не хотелось, чтобы гости спрашивали, кто это. И не хотелось каждый раз отвечать, почему дети почти не приезжают. Она больше не хотела, чтобы ее жалели. К ноябрю за столом собиралось тринадцать человек. Прасковья заранее считала тарелки и знала, кому понадобится добавка. Тринадцать мест стали для нее привычнее прежних шести. В одно воскресенье все собрались к полудню. За окнами лежал первый иней, из щелей у рам тянуло холодом, а на кухне было жарко от плиты. Захар спорил с Полиной о бензине. Клава рассказывала про очередной сериал. Зоя совала Федору Ильичу четвертый пирожок, хотя тот уже трижды отказался. Прасковья стояла у плиты и наливала борщ, когда в дверь постучали. Все повернули головы, хозяйка пошла открывать. На пороге стоял сын.

– Это опять вчерашнее? – Ярослав отставил тарелку и поморщился Суп я варила в обед, о чем и напомнила мужу. – А выглядит как вчерашнее, – надул губы муж. – Ешь или заказывай доставку, – холодно отозвалась я, – другого у меня для тебя ничего нет. Ярослав мрачно посмотрел на меня, придвинул к себе тарелку и начал хлебать. Я всю жизнь проработала на кондитерской фабрике. А дома меня ждала вторая смена. Утром завтрак свежий, днем обед свежий, вечером ужин свежий, и не приведи господь еде с обеда «дожить» до вечера. Ярослав водил троллейбус, привык к четкому расписанию и требовал исключительно «свежатины». А ведь начиналось-то невинно. Молодыми были, я старалась, хотелось угодить, и он однажды похвалил: горячее, мол, у тебя вкуснее. Похвалил, а я запомнила и стала готовить к его приходу, чтоб именно горячее. Из любви ведь делала. Только любовь моя как-то незаметно превратилась в обязанность, потом и в тихую повинность, а он и не заметил разницы. На другой день я пожарила котлеты. Ярослав пришел из гаража, где он вечно что-то перебирал. Помыл руки, сел. Понюхал тарелку, взял вилку. – А это когда делала? – Час назад. – Точно час назад? – он подцепил котлету, разломил, заглянул внутрь, точно искал там что-то. – Точно. Ешь. – Тянет вчерашним, – поморщился он и положил вилку. – Разогревала? Я села напротив. Рассказала бы, как готовила, да он уже уткнулся в телефон, листает, а котлеты стынут. – Ярик, – проговорила я. – Не хочешь – не ешь. В холодильнике есть творог. Он поднял глаза. – Ты чего это? – Ничего. Котлеты свежие. Ешь что дают или бери творог. Он поворчал, но котлеты съел. Все, даже добавки попросил. Через неделю я слегла. Простыла, к вечеру начало знобить, голова тяжелая, как чугунная. Я еще с утра, пока держалась на ногах, приготовила в казане рагу с мясом, чтоб не вставать назавтра, чтоб только разогреть. Ярослав пришел с работы и потребовал ужин. – Там рагу стоит, – прошептала я. – Хорошее, с говядиной. Разогрей да поешь. Он ушел на кухню. Я слышала, как он открыл холодильник, как поднял крышку, как опустил ее обратно. Потопал по коридору, снова заглянул ко мне. – Я это не буду. – Почему? Оно свежее, сегодняшнее. – Оно… мокрое какое-то. Ты мне лучше мяса пожарь, прямо куском, как я люблю. – Ярик, я болею. Там готовое стоит, только тарелку возьми. – Готовое – это вчерашнее, – он хмыкнул. – Слушай, ну не ем я разогретое, что теперь делать? Ну ничего, лежи. Потом встанешь, пожаришь. Я подожду. И ждал. Ходил по комнате, вздыхал показательно, гремел на кухне чайником, включал и выключал телевизор. Я лежала, закутавшись в одеяло, меня знобило, и слушала эти его вздохи и хождения. Он не уточнил, надо ли мне чего. Не принес ни воды, ни чаю. Просто напоминал всей своей тяжелой поступью, что где-то тут ходит голодный муж, которого некому накормить. И только-только я забылась тяжелым сном, как он тронул меня за плечо: – Люб. А Люб. Ты долго еще? Я есть хочу! А есть нечего! Я открыла глаза в темноте. В горле першило, губы пересохли, мне было очень плохо. Но я поняла, что он всерьез. И что он не отстанет. Я поднялась и пошла на кухню. Он шел следом, повеселел, думал, что сейчас будет мясо. Я вытащила из холодильника казан с рагу, поставила его перед мужем, положила рядом ложку. – Ешь это. Или не ешь. Я больше сегодня к плите не подойду. И ушла обратно. Легла. Он поворчал что-то про бесчувственность, а потом я услышала, что все-таки застучал ложкой. Наутро мне полегчало. Пришла Вера, соседка и подруга моя, и принесла мне морс. Ну, я возьми да и расскажи ей про вчерашнее представление с рагу. Вера отсмеялась и вдруг посерьезнела. – Люба, – молвила она, – ты сама-то себя со стороны видишь? Больная жена ночью встает жарить мужику мясо. Ты кто – жена или прислуга без выходных? Я хотела было возразить, что Ярослав просто привык, что я сама его приучила. Но вдруг поняла, что Вера права. А в субботу приехал сын с женой. Я обрадовалась, забегала, наготовила всего с утра, накрыла к вечеру на стол. Сели, пошли разговоры про одно да про другое. И тут Ярослав, довольный, что публика собралась, отставил свою тарелку и проговорил на весь стол: – Настя, ты старайся только. А то будешь с возрастом как Люба. Всю жизнь у плиты, а толку ноль. Вчерашним меня все потчует. И вот это все, – он обвел стол рукой, – оно ведь не с пылу-с жару. Оно утрешнее! Он посмотрел на меня и добавил: – Ты бы, Люб, встала да котлеток нам свеженьких сообразила. А то неудобно перед гостями, все холодное да лежалое. Настя, невестка моя, смутилась: – Да что вы, дядя Ярослав, все очень вкусно… – А свежее еще вкуснее, – муж подмигнул сначала ей, а потом мне. – Давай, Люба, шевелись. Нечего делать, я встала. Настя тоже вскочила: – Я помогу! – Сиди, – велел он ей. – Это ее работа. Она у нас на что? Знаете, что меня возмутило? Не грубость. Грубость я слышала не раз, притерпелась. Меня возмутило, что он этому учил. Молодую женщину, которая только входит в семейную жизнь, он спокойно наставлял: вот так угождай мужу, вот такой заведи порядок. Передавал по наследству мою повинность, будто это доблесть и единственный правильный уклад. И самое горькое, Настя ведь могла поверить. Артем нахмурился, хотел вмешаться. Я его остановила жестом и подошла к плите. – Значит, так, – проговорила я. – Слушайте новое правило этого дома. С сегодняшнего дня кто не ест вчерашнее, тот готовит себе сам. Кому не нравится разогретое – встает и делает как надо. Свежее, горячее. Вон плита, вон сковорода, вон холодильник. Я больше не готовлю по первому требованию. У меня все.

В нашей деревне ее звали просто – Коршун Если ты стоял в очереди в сельпо за хлебом, а она заходила в дверь, разговоры разом стихали. Дарья Степановна сорок лет преподавала математику. Придешь к ней в дом – половицы натерты до рыжего блеска мастикой, на окнах стоят одинаковые глиняные горшки с фиалками, с которых она каждое утро стирала пыль влажной тряпкой. Угощала она всегда жидким чаем из желтой коробки, а сахарница стояла на столе пустая. Если у кого-то в деревне случалась беда, Дарья Степановна всегда приходила. Останавливалась у калитки в своем сером пальто, опиралась на зонт-трость и говорила скрипучим голосом: – Опять за старое, Степан? Трактор пропьешь – зимой снег лопатой кидать будешь, спину сорвешь. Провожали ее в дождливый ноябрьский вторник. На краю деревни, где липкая желтая глина кусками налипала на резиновые сапоги, стояли трое: я – председатель сельсовета, батюшка отец Сергий да пьянчужка Митяй. Митяй поминутно шмыгал красным носом и скреб лопатой по дну ямы, вытирая грязные руки о такие же грязные ватные штаны. Когда он нагнулся засыпать яму, из расстегнутого ворота выглянула цепочка с армейским жетоном. Митяй про Чернобыль не рассказывал никому и никогда, но в деревне знали – его туда отправили в восемьдесят шестом, и вернулся он другим. Через три дня в мою контору приехал адвокат. Он сел на шаткий стул для посетителей, брезгливо поправил стрелки на брюках и положил на мой стол картонную папку с белыми тесемками. – Елена Васильевна. Дарья Степановна Одинцова оставила завещание. Вы – исполнитель. Здесь списки и инструкции. Суммы на счетах значительные, – он говорил монотонно, глядя поверх моей головы на плакат с правилами пожарной безопасности. Я молча смотрела на папку. Откуда у старой учительницы, которая последние пять лет покупала в магазине только перловку, самое дешевое подсолнечное масло и спички, могли взяться счета? *** До самого вечера я сидела на работе. Папка лежала на краю стола. Когда за окном стемнело и зажглись два единственных на всю улицу фонаря, я потянула за тесемку. Внутри оказалась общая тетрадь на девяносто шесть листов в дерматиновой синей обложке. Листы были исписаны синими чернилами. К страницам были пришпилены скрепками желтые чеки из банка.

– Я тут подумал, – начал Стас, не поднимая глаз от тарелки – Нам нужно перейти на раздельный бюджет. Я даже не сразу поняла, что он имеет в виду. Сидела, держала вилку, смотрела, как он режет котлету, аккуратно, ровно, двумя движениями. Стас все делал аккуратно, это в нем осталось от заводской привычки: мастер участка, каждый жест отмерен, ничего лишнего.

Несколько лет назад свекор однажды не проснулся Тамара Петровна в тот же день, еще до того как медицинское свидетельство о его кончине попало в реестр, по старой доверенности закрыла его вклады в банке и перевела все сбережения на свои личные счета. Своему сыну, моему мужу Сергею, она о своей маленькой афере не сказала. Лишь коротко объявила: – Теперь ты старший в роду, Сергей. Сергей кивнул. Я поправила съехавший край скатерти и промолчала. Рядом с Тамарой Петровной мы оба становились детьми, которым велели не трогать хозяйские вещи. Мы жили в ее двухэтажном доме на окраине города. У Сергея был гараж с верстаком, а мне досталась кухня. Там я готовила, убирала и чаще всего выслушивала, что опять сделала не по правилам. Даже полки в кухонном шкафу подчинялись ее порядку. Крупы стояли слева, банки – этикетками вперед, чистые полотенца лежали стопкой шириной ровно с ладонь. Если я переставляла сахар ближе к чайнику, свекровь возвращала его на верхнюю полку и спрашивала, зачем ломать порядок, который годами никому не мешал. Сергей в такие минуты уходил в гараж. Я же ставила сахарницу обратно и вытирала со стола крошки. Тамаре Петровне исполнилось семьдесят три. Она была сухощавой, ходила быстро, почти не шаркая, и смотрела на людей глазами из-под узких бровей. Деньги она не тратила без причины и не позволяла тратить другим. Моя зарплата школьного библиотекаря и заработок Сергея в автомастерской казались ей несерьезными. Крупные покупки, ремонт и одежду для нашего сына Леши она годами оплачивала из семейных накоплений. После каждой покупки требовала чек, сдачу и объяснение, почему нельзя было взять дешевле. В начале месяца она садилась за стол с тетрадью. Записывала оплату света, газа, воды и отмечала, сколько отдала Сергею на бензин. Я значилась там как «Вера – рынок». Слишком большую сумму свекровь подчеркивала красной ручкой. – Вер, ты опять купила томатную пасту вместо свежих помидоров? – спросила она однажды. – Я давала тебе тысячу. Где остальное? – Взяла хлеб и зелень. Чек на подоконнике. – Зелень? В огороде петрушка еще не отошла. Сергей целый день в гараже, я вам помогаю, а ты покупаешь то, что растет под окном. Дай чек. Раньше я сразу лезла в карманы фартука, пересчитывала монеты и объясняла, почему на рынке не было хороших помидоров. В тот вечер я продолжила резать лук. На доске лежала половина луковицы, за окном Сергей хлопал дверцей машины, а свекровь ждала привычных оправданий. – Чек на подоконнике, – повторила я. Она перестала теребить завязки передника, взяла чек и достала из кармана очки. Прочитала каждую строку, сверила сумму и заявила. – В следующий раз за покупками пойдет Сергей. Она ушла, а я закончила с луком, собрала шелуху и только тогда заметила, что держу нож за самый край ручки. В этом доме я мыла окна, готовила на всех, принимала мастеров и следила за огородом, но купить укроп без отчета не могла. *** Наутро Сергей действительно пошел в магазин сам. Вернулся с двумя пакетами и долго искал чек. Тамара Петровна нашла в покупках дорогой сыр, поворчала, но потребовала объяснений всего один раз. Сына она отпускала после короткого замечания. Меня могла допрашивать до тех пор, пока не совпадала последняя монета. Сергей этого различия не замечал. Он убрал сыр в шкаф и сказал, что мать экономная. Через месяц Леша, которому недавно исполнилось двадцать два, сказал, что они с Катей хотят расписаться. Вечером мы собрались в гостиной. Тамара Петровна разложила на коленях газету, Сергей вертел ключ от машины, а сын сидел на краю дивана и ждал, когда ему позволят договорить. – Ресторана не будет, – объявила свекровь. – Соберемся дома, поставим столы в зале. Я дам пятьдесят тысяч. На продукты хватит. – Катя хочет платье и небольшой банкет в кафе, – сказал Сергей. – Один раз все-таки женятся. – Платье можно взять напрокат. Если ее родителям нужно другое, пусть платят. Я не стану отдавать деньги за вещь на один вечер. Или делаете по-моему, или справляетесь сами. И ремонт в вашей комнате тогда отложим. Пришла как раз Елена Сергеевна, учительница математики из моей школы. Она уже несколько раз забирала у меня учебные материалы и знала, что по четвергам я работаю дома. Звонка мы не услышали: Леша оставил дверь незапертой. Елена Сергеевна остановилась в коридоре как раз в тот момент, когда Тамара Петровна напомнила взрослому сыну, что оплачивает ему бензин. Я вышла навстречу и увидела, как учительница поспешно отвела глаза. Она сделала вид, что рассматривает потолок. С ее стороны наша семья выглядела просто комично: двое взрослых людей сидели перед пожилой хозяйкой дома и ждали решения о свадьбе собственного сына. – Леша и Катя распишутся по своему выбору, – сказала я, возвращаясь в гостиную. Сергей повернулся ко мне: – Вера, ты чего? – Мы оплатим платье и кафе сами. Я возьму дополнительные занятия, ты – еще несколько смен. У меня есть небольшие накопления, у тебя бывают сверхурочные. Мамины сбережения трогать не будем. Тамара Петровна сняла очки. – Раз вы теперь самостоятельные, коммунальные платежи за дом делим пополам. Бензин Сергей тоже оплачивает сам. Через месяц посмотрим, как вы заговорите. Она ушла к себе. Елена Сергеевна забрала папку, быстро попрощалась и вышла. Сергей до темноты ходил по двору, потом пришел на кухню, сел напротив и положил на стол пачку сигарет. – Зачем при посторонней? Она же мать. В ее возрасте трудно меняться. – Я не просила ее меняться. Я сказала, что свадьбу сына мы оплатим сами. Он потер ладонью лоб, но спорить не стал. На следующий день впервые сам заплатил за бензин и долго рассматривал чек у кассы, будто увидел цену топлива впервые. *** Следующие недели мы считали расходы без Тамары Петровны. Сергей сначала предлагал попросить мать оплатить продукты, потом вычеркнул эту строку сам. По вечерам он задерживался в мастерской, а я подрабатывала. Медленно, но верно накопления росли. Леша заехал однажды после работы, увидел расчеты и предложил обойтись без банкета. Я отказалась, потому, что решение уже приняли. Сын долго молчал, потом собрал со стола обрезки картона и вынес их в мусор. На прощание обнял меня крепче обычного. Осенью Тамара Петровна отмечала день рождения. В доме собралась родня: ее младшая сестра Зоя, племянник Игорь с женой и старые приятельницы. Я готовила три дня: пекла пироги, сворачивала мясные рулеты, доставала из буфета хрусталь. Сергей предлагал заказать часть еды, но мать сказала, что готовые салаты на ее столе не появятся. Тамара Петровна снимала пробу с каждого и напоминала, какой толщины должна быть нарезка. Во время застолья гости хвалили угощение и ее умение держать семью возле себя. – Тамарочка у нас крепкая хозяйка, – сказала тетя Зоя, накладывая салат. – И дом сохранила, и Сергею помогает, и внука не забывает. Свекровь приняла похвалу как должное. Племянник Игорь отпил из рюмки и спросил: – Теть Том, а Сергей говорил, что они дом в коттеджном поселке смотрели. Этот продавать хотите или Леше отдельный выбираете? Я остановилась у стола. Леша действительно присматривал небольшой дом в кредит. Мы с Сергеем хотели помочь с первым взносом после продажи старой дачи моего отца, но Тамаре Петровне пока ничего не сказали. Она положила вилку. – Какой дом? Сергей никуда не собирается. – Мам, мы только объявления смотрели, – ответил он. – Ничего еще не решили. – Решили они! Я в этот дом все деньги вложила. Ваш отец здесь работал, я после него все сохранила. Что вы сами заработали? Сергей возится с машинами в гараже, Вера клепает книжки за копейки. По моим коврам ходите , моими деньгами пользуетесь. Пока я жива, будете жить по установленному порядку. Попробуете уйти – перепишу дом и счета на фонд или на Игоря. Отсюда выйдете только с чемоданами!

Кухню Люба переделывала три года Теперь она сидела на этой кухне одна и думала, что кран все-таки надо было брать другой. Не то чтобы этот был плохой. Кран как кран, немецкий, с выдвижным шлангом, удобно мыть противни. Но вот тот, серебристый, матовый, казался ей каким-то правильным. А она тогда пожалела четыре тысячи и взяла этот. И теперь, когда включала воду, каждый раз вспоминала тот, другой. Смешно, конечно. Пятьдесят два года, ведущий технолог на кабельном заводе, зарплата сто восемьдесят тысяч – и горюет из-за крана. Но горевать из-за крана было как-то проще, чем из-за всего остального. Квартира была двухкомнатная, третий подъезд, четвертый этаж. Когда-то здесь жили вчетвером – она, Матвей, Артем с его разбросанными кроссовками и кошка Пуговка, которая давно уже на радуге. Теперь – одна Люба, ее часы на запястье и привычка разговаривать вслух с чайником. – Ну, закипай уже, – велела она чайнику и щелкнула застежкой на браслете. Часы были хорошие, швейцарские, она купила их себе на пятидесятилетие. Продавщица смотрела с уважением, а Люба думала только о том, что их некому показать. *** В пятницу Артем не позвонил. Обычно он звонил по пятницам, мямлил что-то про работу, делал паузы, потом говорил «ну ладно, мам, давай» и вешал трубку. Разговор длился минут семь, и Люба знала, что этих семи минут ей хватит до следующей пятницы. А тут тихо.

Будильник я заводила на пятнадцать минут седьмого Тихо, стараясь не скрипеть половицами, шла в ванную комнату. Холодная вода, быстрый слой тонального крема, купленного по акции, чтобы замазать синяки под глазами, пара взмахов щеткой по волосам. Старый халат в мелкий цветочек я аккуратно складывала и прятала на нижнюю полку шкафа, а к завтраку выходила в опрятных домашних брюках и свежей блузке. Муж не должен видеть тебя растрепанной – этому меня учила еще мать, и я держала спину прямо, а голос бодрым все тридцать с лишним лет. А когда тело перестает слушаться, сделать уже ничего нельзя. Мне было пятьдесят шесть, и я знала: стоит женщине слечь, как мужчина тихо испаряется. Если не подаст на развод, то просто начнет задерживаться в гараже, на работе, у друзей, на даче. Кому нужна обуза? *** Тридцать три года с Виктором мы прожили спокойно. Квартира-трешка в спальном районе, дочь Аленка, давно съехавшая на Петроградку в съем, дача на шестом километре. Витя работал инженером-проектировщиком, я преподавала литературу в колледже. С годами мы притерлись, как детали старого советского механизма. Бури улеглись, остались совместные походы в ТЦ по субботам, привычка Вити ворчать на ведущих вечерних новостей по телевизору и мои фирменные сырники по воскресеньям. Я знала, сколько ложек сахара ему нужно в чай, а он помнил, что я на дух не переношу запах кинзы. Все полетело вверх тормашками в один промозглый ноябрьский вторник. На углу Садовой коммунальщики не посыпали песком обледенелый асфальт, припорошенный первым снегом. Я поскользнулась в своих новых, якобы зимних сапогах на рифленой подошве. Глухой хруст, острая, ослепляющая вспышка боли в бедре – и вот я уже лежу в грязной снежной каше, а мимо торопливо идут чьи-то серые и черные ботинки. Скорая ехала долго. Внутри машины стоял тяжелый дух старой резины, бензина и спирта. Потом – слепящие лампы приемного покоя, лязг металлических инструментов... – Оскольчатый перелом шейки бедра со смещением, – сухо бросил хирург, разглядывая мутный черно-белый снимок на просвет. – Месяц строго в постели, потом ходунки, костыли. И это при хорошем раскладе. Через две недели меня привезли домой. Витя нанял грузчиков, чтобы поднять меня на четвертый этаж, лифт в нашем подъезде снова остановился. Меня уложили на нашу широкую кровать, поверх которой муж уже постелил гудящий противопролежневый матрас. Я лежала на спине, не в силах даже повернуться на бок. Каждое движение отдавалось тупой, пульсирующей болью в металлической конструкции внутри моей ноги. В горле стоял сухой ком. Я слышала, как Витя гремит кастрюлями на кухне, как шумит вода в кране, и представляла, как он злится. Ему пятьдесят восемь, у него должность, чертежи, сроки сдачи объектов. А тут я – потная, с сальными волосами, прикованная к постели, неспособная даже дотянуться до стакана с водой на прикроватной тумбочке. Я ждала, что через неделю он найдет повод сбежать из этой спальни, где теперь стоял дух камфоры и лекарств. В первое утро я проснулась от громкого щелчка электрического чайника. За окном было еще темно, мутное, серое зимнее утро. В коридоре тяжело скрипнули половицы. Дверь открылась, и вошел муж. В руках он держал старый пластиковый поднос с выцветшим рисунком клубники. На нем стояла моя пузатая синяя чашка с растворимым кофе. Рядом на тарелке криво лежал кусок хлеба с толстым ломтем сыра. Витя поставил поднос на тумбочку, сдвинув в сторону картонные упаковки с обезболивающим. Подтянул домашние тренировочные штаны и сел на край кровати. Матрас под ним глубоко прогнулся. – Ну, как ты – поинтересовался он. – Давай, Людок, поднимайся потихоньку. Завтракать будем. – Тебе на работу собираться надо, – прохрипела я, отворачивая лицо к стене, чтобы он не видел моих опухших, красных век. – Поставь. Я сама потом поем. Иди. – А я отпуск взял, – он потянулся и поправил сбившийся пододеяльник. Пальцы у него были шершавые, с въевшимися пятнами от синей ручки. – За свой счет. Начальство поорало и отпустило. Так что времени у нас навалом. Я думала, это бравада. Хватит его на пару дней. Но потянулись долгие, вязкие зимние дни. По утрам он приносил в спальню синий пластиковый таз с теплой водой. Клал на подушку махровое полотенце, чтобы не намочить наволочку, и неумело, жесткой поролоновой губкой протирал мне лицо и шею. Потом брал мою массажную щетку и долго расчесывал мне спутанные за ночь волосы. Он тянул слишком сильно, иногда делал больно, я шипела сквозь зубы, но молчала. Вечерами он втирал мне в здоровую ногу и поясницу аптечную согревающую мазь. Мазь воняла ментолом и чем-то резким, химическим. Витя сопел, с силой разминая мои затекшие мышцы. Его суставы похрустывали. Пока массировал, монотонно рассказывал о своих бытовых делах. Я смотрела на потолок и ждала подвоха. Злилась на свою беспомощность и, сама того не желая, срывалась на нем. – Ты суп пересолил, – цедила я, отодвигая тарелку. Жижка с разваренной вермишелью плескалась о края фарфоровой миски. – И морковку не обжарил. Разве это можно есть? – В следующий раз обжарю, – спокойно отвечал он, забирая тарелку и вытирая каплю бульона со столика. Ни крика, ни упрека.

В поликлинику я собиралась тщательно... надела чистые кофту и юбку, жилетку застегнула на все пуговицы. На остановке вдруг потемнело в глазах, и я схватилась за столб. Переждала. Пока ехал автобус, я еще подумала: может, зря еду, может, само пройдет? Но не проходило уже вторую неделю, в груди давило, а порой и жгло. Участковый мой, Олег Дмитриевич, сидел в четвертом кабинете. Про него в очереди говорили разное, но мне до того дня не приходилось у него бывать, я вообще по врачам не ходок. Последний раз была, когда муж мой Толя ушел, а было то лет пять назад. Очередь была большая. Я присела на краешек сиденья и стала ждать. Рядом женщина в пуховике рассказывала соседке, что муж ее жаловался-жаловался на спину, а участковый глянул мельком и отправил домой. Через неделю мужа увезла скорая, оказалось, почка. Женщина говорила негромко, но слышно было хорошо. Когда подошла моя очередь, я открыла дверь и увидела невысокого плотного мужчину в халате. Олег Дмитриевич смотрел в монитор, и челюсть у него ходила ходуном, как будто он пережевывал что-то невидимое. – Садитесь. Что беспокоит? Он даже не поднял глаз. Я начала объяснять про давление и боль в груди, про то, что на остановке в глазах потемнело, а он уже стучал по клавишам, и я поняла, что он меня не слышит. Не со слухом проблемы, просто ему все равно. Он кивал, но невпопад, и когда я замолчала, он продолжал кивать еще несколько секунд, глядя в экран. – Ясно. Выпишу лекарства. Пропьете курс, если что, потом еще придете. Бумажку он протянул мне, даже не глядя на меня. Даже не осмотрел меня, не направил на обследование… Я сидела, сжимая эту бумажку, и чувствовала, как внутри все будто пережало. – Я к вам не чай пить пришла, доктор, – вышло тише, чем хотелось. – Послушайте меня. У меня давит. Здесь. Я показала на грудь. Он впервые поднял на меня глаза, быстро, как будто стрельнул, и тут же опустил обратно. – Лекарства я вам выписал, – сухо произнес он, – идите, не задерживайте очередь. Я вышла. Ноги плохо держали меня, и я прислонилась к стене в коридоре. Мимо прошла женщина в пуховике, посмотрела на меня с пониманием, но ничего не стала говорить. Лекарства я исправно пропила. Не помогло. Через неделю стало хуже. Давило теперь не только в груди, но и в затылке, и по утрам я поднималась еле-еле, будто всю ночь таскала мешки. В поликлинику я поехала снова. – Ну что такое? – буркнул Олег Дмитриевич, едва завидев меня. – Болит, доктор, – отозвалась я. – Я же вам лекарства выписал. – Не помогают, – я старалась говорить спокойно. – Мне хуже, доктор. Давит сильнее, по утрам... Он не дал мне договорить. Встал и пошел к двери, за которой сидела очередь. Распахнул ее и громко, на весь коридор, произнес: – Слушайте. Таких, как вы, у меня – полный коридор. А доктор – один. Каждая приходит, садится и начинает рассказывать всю свою жизнь с самого начала. А у меня норматив – четверть часа на человека! Что вы предлагаете, нянькаться с вами? Дверь была открыта, и все эти люди в коридоре смотрели на меня, кто с жалостью, кто с раздражением, потому что я задерживала очередь. Голова стала тяжелая, подбородок задрожал, но я стиснула губы, чтобы не видно было. – Идите домой, – Олег Дмитриевич взял меня за локоть и подвел к двери. – Пейте таблетки. Если что-то серьезное – скорая приедет.

Если бы мне в молодости сказали... что я устрою скандал на собственной жемчужной свадьбе, я бы не поверила. Однако именно это я и сделала. Толик – мужик основательный, кран починит, зарплату принесет. Но от этой основательности веяло таким сквозняком, что я всю жизнь куталась в воображаемый плед. Я тянула все одна. Работа в бухгалтерии и дочка Наташка, горячее к обеду и к ужину, закрутки на зиму, а еще стирка, уборка, глажка его рубашек. Обязательно с паром, чтобы воротничок стоял. А Толик просто находился в этой же квартире. Как-то я слегла с тяжелейшим гриппом. Температура под сорок, суставы ломит, на лбу липкий пот. Я лежала в спальне и пыталась уснуть. В коридоре хлопнула дверь. Толик заглянул ко мне, потоптался у порога. – Рай, – он потер подбородок ладонью и посмотрел куда-то поверх моей головы. – А что у нас с ужином? Я смотрела на его гладко выбритое лицо. У меня пересохли губы, язык прилип к небу, я даже сглотнуть не могла. И вдруг ясно представила, вот перестану я сейчас дышать, а он постоит, посмотрит и пойдет на кухню. Потому что ужинать-то надо. Я отвернулась к стене и закрыла глаза. – Ну вот, разлеглась… – заворчал он. – Я есть хочу! – Ты забыл, где кухня? Или на холодильнике замок висит? – рассердилась я. – У меня температура сорок! – И что? Прям разогреть мужу ужин не можешь? – Не могу, – отрезала я. Он выругался, но пошел на кухню и загремел там посудой. А потом произошло вот что. Я резала лук для обжарки, когда завибрировал телефон. СМС от банка. На экране светился остаток по нашему накопительному счету. Ноль рублей. А было почти двести тысяч. Мы копили их пять лет. Точнее, откладывала в основном я, с каждой премии, с подработок. У меня стерлись межпозвоночные диски, левая нога по ночам немела до самой стопы, и врач говорил, что без нормального лечения к зиме я просто не смогу ходить. Вечером я поинтересовалась у мужа: – Толя, а где деньги со счета? – Снял, – буркнул Толик. – Мне на ремонт машины надо. – На какой еще ремонт? – я так и села. – Я же на лечение откладывала… Операция, потом санаторий… Толик поморщился. – Рай, ну кончай. Какая операция? Какой санаторий? Тебе лишь бы деньги на эти курорты спустить, грязями там мазаться. Я тебе спину сам мазью натру, все пройдет. А машина у нас еле ходит, это нормально? На дачу на чем ездить будем, если она сломается? Вода в кастрюле за моей спиной закипела, крышка начала мелко и противно дребезжать. По ноге от поясницы до пятки прострелила знакомая острая боль. Я медленно протянула руку и выключила газ. На следующий вечер Толик пришел с работы голодный. Сел за стол, привычно ожидая тарелку с горячим. Я молча поставила перед ним пустую фаянсовую миску и бросила рядом нераспечатанную пачку сухих ржаных хлебцев. – Это что? – он вскинул брови. – Деньги кончились. Пожуй хлебцы, они полезные. Шея и уши мужа вдруг покраснели. Он резко отодвинул стул и принялся готовить яичницу. Я ушла в гостиную. В ту ночь мы спали отвернувшись друг от друга, на самых краях кровати. Как-то к нам заехали гости – старинный приятель Толика Валера с женой Леной. Я накрыла стол в гостиной. Накрахмалила салфетки, достала хрусталь. Запекла буженину с чесноком, запах стоял на всю квартиру. Валера наколол на вилку кусок мяса и зажмурился от удовольствия: – Раиса свет-Васильевна! Ну ты волшебница просто! Толька, вот свезло тебе, а? Толик хмыкнул. Он покрутил в пальцах рюмку, посмотрел на меня прищуренным, каким-то оценивающим взглядом и громко выдал: – Да ладно тебе. Обычная еда. Ей же делать на работе нечего, сидит в своих бумажках, чаи гоняет. Вот у плиты и выслуживается. Ты лучше посмотри, Валер, как ее разнесло. В дверь скоро боком протискиваться будет. Я ей говорю, иди вечером вокруг дома походи. А она на диван плюхнется и лежит колодой. В квартире стало до неприличия тихо. Лена сидела, опустив глаза. Валера кашлянул и стал напряженно разглядывать узор на скатерти. Я встала, подошла к месту Толика, протянула руку и взяла его тарелку с наполовину съеденным куском буженины и картошкой и понесла на кухню. Толик непонимающе повернул голову. Я нажала педаль мусорного ведра, крышка откинулась. Шмяк. Еда с глухим звуком упала на дно ведра. – Ты прав, Толя, – улыбнулась я, вернувшись к столу. – В нашем возрасте столько жирного нельзя. Сосуды не выдержат. Побереги себя. Толик задохнулся от возмущения. Его глаза округлились. – Ты... Ты чего творишь?! – завопил он. – Валер, ты видел? Изо рта кусок вырвала и на помойку понесла. А ты говоришь, волшебница. Да ей… к специалисту нужно срочно! Гости засобирались и вскоре ушли. Толик орал на меня битый час. Я молчала. Но в тот вечер, когда он захрапел, я тихо встала и достала из комода папку с документами. Квартира и дача принадлежали мне, документы были на месте. Я убрала папку на место и легла обратно. Заснула сразу, первый раз за месяц. На следующей неделе я позвонила Зинаиде, соседке по дачному участку, которая третий год спрашивала, не хотим ли мы продать дачу ее знакомым. Я третий год обещала подумать, а тут вдруг поняла, что и правда дачу можно продать, все равно мы туда почти не ездим. На следующий день я продала дачу. Толик в это время был на работе. Деньги я разделила поровну, все-таки муж по молодости вкладывался в нее. Свою половину я отложила на операцию и на санаторий. Три дня спустя мы отмечали жемчужную свадьбу. Оплачивала банкет наша дочь Наташа. В какой-то момент Толик поднялся с бокалом и заявил, что у него есть тост. – Ну... тридцать лет мы вместе, да. Он прочистил горло и продолжил: – Рая у меня, конечно, не подарок. Характер тяжелый, зудит постоянно, готовит... ну, съедобно. Но куда деваться-то? Терплю. Ты, Рай, главное, меня слушайся. Потому что годы идут, кому ты еще нужна-то будешь, кроме меня, со своими болячками? Так что держись за меня крепче. Он самодовольно ухмыльнулся и поднес рюмку ко рту. Наташа опустила голову. Я оперлась руками о край стола, медленно встала, одернула подол платья и взяла свой бокал с минералкой. – Спасибо, Толя. Тридцать лет мы вместе, да. Но за эти тридцать лет ты ни разу не назвал меня красивой, – проговорила я. Муж крякнул и уставился на меня во все глаза. А я продолжила: – Ты не принес мне ни одной ветки сирени весной. Когда я лежала с температурой сорок, ты требовал ужин. Когда я откладывала копейки на лечение позвоночника, чтобы не остаться инвалидом, ты молча снял их все и отдал на ремонт машины. Ты оскорбил меня перед друзьями, сказав им, что выполняя работу по дому, я так «выслуживаюсь»... – Рая, ты чего? – нахмурился муж. – Сядь! – Нет, не сяду, – я посмотрела прямо на него. – Ты говорил, кому я нужна со своими болячками. Я нужна себе, Толя. Я открыла сумочку. Достала плотный белый конверт и положила его на скатерть.