Галина Владимировна2

Устинья Савельева пошла на станцию искать мужа среди пленных, а привела в дом чужого человека. И четыре года, до самого сорок пятого, всё село звало этого чужого именем её Гриши. Каменка к октябрю обмелела, оголила чёрные коряги у мостков, и по утрам над ней стоял тот стылый пар, от которого знобит не телом, а нутром. Листва с ветлы облетела разом, за одну ветреную ночь, и теперь лежала у воды бурой кашей, по которой никто не ходил. На селе было тихо той нехорошей тишиной, какая встаёт, когда мужиков увели, а что будет дальше – никто не знает. Устинья стояла у окна и глядела на пустую улицу. За печкой спал Пашка, посапывал в две дырочки. Свекровь на лавке перебирала чётки из сушёных рябинок, которые сама же и нанизала после того, как из района пришёл человек в чёрном и повесил на правлении чужую бумагу с орлом. – Опять не ела со вчерашнего, – сказала Степанида, не поднимая головы. – Поем. – Поем да поем. Высохла вся. Гриша придёт – не узнает. Устинья не ответила. Про то, узнает или не