Лида | деревенские судьбы

К рассвету дед знал одно: идти надо на дым. Солнце поднималось в чистое, без единой тучки небо, парило над мокрой землёй, и бор, ещё вчера чёрный и ревущий, стоял теперь светлый, звонкий, в капельной росе, будто и не было ночи. Село шло за дедом в обход Гиблого болота, по сухим песчаным гривам, спотыкаясь, оскользаясь, но уже не чуя усталости, потому что впереди, над дальним лесом, по-прежнему курился ровный сизый дымок, и все глаза были прикованы к нему. НАЧАЛО - в 1 части Впереди всех бежала Найда. Старая, подслеповатая, двое суток без толку водившая старым своим носом, она вдруг, ещё за полверсты, вскинула седую морду, потянула воздух раз, другой и сорвалась. Понеслась, не разбирая дороги, молодым махом, какого за ней давно не водилось, и залилась звонким, захлёбывающимся, радостным лаем. – Чует! – выдохнул дед. – Чует она! За ней, мужики, за ней! Прибавь шагу! Мироновы ямы открылись на сухом бугре, среди молодого березняка: закопчённые дегтярные печи из дикого камня, чёрные корчаги

К третьей военной зиме Гляден вынес своей председательше приговор: воровка. А зима та выдалась самой лютой. И не морозом, морозом Гляден не удивишь, а тем, что к третьему году война выстудила в людях что-то такое, чего уже не отогреть никакой печью. Голодали, мёрзли, хоронили, а от бессилия всё искали, на кого бы это горе переложить. И нашли. НАЧАЛО - в 1 части Бабы собирались на посиделки к Авдотье, в самую просторную избу. Пряли при одной лучине на всех, чтоб керосину зря не жечь. И языки у них к той зиме развязались, как никогда. Аксинья приходила со своей прялкой, садилась в угол, к Маланье поближе. Пряла и слушала. В тот вечер речь, как повелось, зашла о председательше. – А я вам говорю, бабоньки, нечисто тут дело, – гудела Авдотья, ловко суча нить. – Третий год баба у руля, а концы с концами у неё завсегда сходятся. Это с чего же? Хлеб весь в район свезли, по дворам шаром покати, а у Фроси в колхозе всё ладком. Крутит она чего-то, ей-богу крутит. – И то, – кивала Домна. – Книга-т

В августе сорок третьего пришла похоронка и на Макара. Лето стояло сухое и звонкое, и хлеба, что бабы вырастили без мужиков, на пустых солдатских наделах, выдались на диво густые, стеной. Весь Гляден от зари до зари был в поле. Жали серпами, вязали снопы, свозили на ток. НАЧАЛО - в 1 части Фрося жала наравне со всеми, в кровь срывая ладони. На загоне бабы переговаривались, разгибая спины. – Слыхали, наши-то Орёл взяли? В сводке сказывали. Погнали немца. – Погнали, да похоронки всё одно идут. Как шли, так и идут. – Ох, бабоньки, скорей бы. Хлеб убрать, зиму перезимовать, а там, глядишь, и мужики воротятся. Хоть какие. – Воротятся, да не ко всем. Кому мужа ждать, а кому уж и некого. Фрося их слушала вполуха. А по вечерам ещё сидела в правлении над бумагами, потому что бумаг за войну не убывало. Похоронки к сорок третьему шли уже не поодиночке. Приходили пачками, нарочный привозил их разом, перетянутые бечёвкой, и Фрося разбирала их сама, при лучине, и сама разносила по дворам. За два год

Чёрный лист выпал у Агнии из горсти, когда она сгребала в ведро мусор, и она подняла его не думая, просто чтоб не сорить. Копирка, тонкая, в лиловых разводах, вся пробитая буквами навыворот. Грамоте её учил покойный отец, волостной писарь. Агния, не вставая с колен, повернула лист изнанкой к мутному окошку, к серому свету. И похолодела, да не от стужи, что с ночи стояла в нетопленой писарской. Буквы сложились в фамилии. Столбцом, одна под другой: свои, задубровские, вперемешку с троицкими. А поверху, крупнее, стояли два слова, каких в селе вслух не произносили: «на отправку». Список. Вот что, стало быть, печатали тут всю ночь, пока она на коленях драила чужие полы за полбуханки хлеба. Полы эти Агния мыла вторую зиму. В Задубровье, селе её, где из каждого двора кто-нибудь да лёг на войне, была она теперь хуже последней воровки: немецкая подстилка. Так и звали, в глаза и в спину. С той осени, как по большаку прошли серые машины и над управой встал чужой флаг с пауком, Задубровье замолчал

Гроза навалилась в самую глухую пору ночи, разом, без подхода. Днём копился зной, к вечеру сгустился в духоту, от которой нечем было дышать, и вот оно прорвалось. Полыхнуло так, что на миг стало видно каждую хвоинку на соснах, каждое застывшее в белом свете лицо, и тут же обрушился гром, тяжёлый, будто над самой гривой раскололи небо пополам. А следом хлынуло: не дождь пошёл, а двинулась сплошной стеной вода, с ветром, который гнул сосны до треска и рвал пламя с костров. – Костры! Костры держите! – надрывался сквозь ветер Авдей. – Не дай погаснуть, мужики! НАЧАЛО - в 1 части Кидались к огню, заслоняли телами, подгребали что посуше, совали под пламя шапки и полы, но вода шла сверху сплошь, и спасать огонь было всё одно что вычерпывать реку горстью. Первым потух дальний. – Гасит! Гасит костры-то, бабоньки! – закричала Матрёна, вцепившись в Улин рукав. – Все четыре гасит! – А как же он выйдет теперь? На какой огонь выйдет-то?! – завыла в голос молодуха. – Господи, да за что же, за что...

В ту зиму в Гляден пришла первая похоронка. Зима встала рано и зло. С Николы ударили морозы, каких и старики не упомнят. Озеро Горькое затянуло льдом, и дым из труб стоял над селом прямыми белыми столбами, будто Гляден затаил дыхание и боялся шелохнуться. Два месяца минуло, как увезли последних мужиков. НАЧАЛО - в 1 части Хлеб, какой был, почти весь ушёл обозами в район, как и велела та бумага с печатью. В амбаре на донце осталось семенное да малость на прокорм, и эту малость Фрося делила сама, своей рукой, по субботам, у амбарных весов. Народ сходился затемно и ждал на морозе, притопывая. – Авдотья, на твой двор! – выкликал Прокоп, водя пальцем по списку едоков. Фрося отмеряла в подставленный туес по мерке на живую душу. Авдотья, дородная, замотанная в две шали, заглянула в туес и покачала головой. – Фрося, да рази это мерка. Тут и курице на один клёв. – Какая есть, Авдотья. Не я хлеб растила, не я его в район свезла. – Да я разве к тебе... – Авдотья прижала туес к груди, вздохнула. –

После полудня зной налёг на бор всей тяжестью, и воздух меж сосен стоял густой, смолистый, недвижный. Цепь шла уже медленно, из последних сил: вторые сутки без сна и еды валили с ног. Бабы спотыкались о корни, иные молодухи брели, держась за чужое плечо, чтоб не свалиться. Чем дальше уходили от реки, тем глуше делался лес: сосны сменились корявым ельником, под ногами зачавкало, запахло ржавой болотной водой. А вёл след туда, куда и взрослый-то шёл с опаской: на Лысую гриву. Голый песчаный горб, поросший седым вереском, подымался впереди, и цепь, спотыкаясь, полезла на него. НАЧАЛО - в 1 части С гребня они и открылись. Окопы. Кто-то из баб ещё с ночи обул Улю, замотав сбитые в кровь ступни онучами и сунув ноги в чужие лапти, и теперь она ступала неловко, чужой ногой, и считала про себя шаги, чтобы не считать часы. Они лежали поперёк гривы длинной заросшей раной. Оплывшие, затянутые травой и малинником, с осыпавшимися брустверами, тринадцать лет пролежали они тут, а земля так и не затяну

В то дождливое утро из Глядена увозили последних мужиков, и колхоз оставался на бабьих руках. На её, Ефросиньиных. Дождь зарядил ещё с Покрова и третью неделю не унимался. Дорога на райцентр расползлась чёрной кашей. Колёса тонули в ней по самую ступицу. Село будто вымерло. По пустым улицам гулял мокрый ветер, срывал с плетней последние листья, гнал их к озеру Горькому, что лежало за околицей тусклой свинцовой полосой. Бабы сидели по избам. Мужиков в Глядене почти не осталось. Третий обоз за осень уходил нынче на станцию, а с ним уходили и те, кого ещё вчера звали по имени-отчеству, кланялись, спрашивали совета. Теперь спрашивать было не у кого. Ефросинья стояла у правления и глядела вслед последней подводе. Та вильнула за овин и пропала в дождевой мороси. Где-то там, в хвосте обоза, на чужих мешках трясся и её Макар. Фрося не махала и не кричала. Стояла, сунув руки под фартук, покуда было на что глядеть. Ветер пробрал до костей. Она ещё затемно простилась с ним по-настоящему, дома, бе

Ночь стояла глухая, беззвёздная, и снег всё мёл, заметая следы служителя, что шагал впереди. Контора светилась одним жёлтым окном, и свет этот в метели казался далёким, как звезда. Паша шла и думала одно: Захар. Случилось что с Захаром. Иначе зачем бы её, бросовую прачку, звать ночью, без промедления. Ноги несли сами, а в голове стыла одна мысль: только бы жив был. Пусть что угодно, пусть высылка, пусть тюрьма, только бы жив. НАЧАЛО - в 1 части В конторе было натоплено и пусто. Ковалёв сидел за столом один, при керосиновой лампе, и перед ним лежала бумага. – Звали, – сказала Паша с порога. Голос не слушался. – Что с ним? Жив? Ковалёв поднял на неё глаза, не сразу понял, потом махнул рукой. – Да жив твой, жив. Не о том речь. – Он поморщился, будто ему самому было неловко. – Вот что, Третьякова. Пришло на тебя представление. По оперчасти. Будто ты обстановку мутишь, на бугор ходишь, сигналишь, может. Чушь, я знаю. Да бумаге не объяснишь. Весной, как станет дорога, велено тебя с посёлка с

Рассвет пришёл серый, с низким туманом. Лежал он по всей пойме Вьюнки, как снятое молоко. Костры на опушке дотлевали. Люди поднимались от них молча, разминали занемевшие спины, бабы увязывали платки потуже. Ночь никто не спал, и лица у всех были серые, под цвет неба, а в руках у кого длинная хворостина, у кого грабельник, чтобы шарить в кустах да в папоротнике. А в голове у каждого с ночи стояло одно слово, которого вслух не говорили. Река. Дед Корней встал первым. НАЧАЛО - в 1 части Он прошёл вдоль опушки, поглядел на небо, на бор, что-то прикинул про себя. Светало медленно. По его прикидке выходило, что с того часу, как ушёл Тишка, минуло без малого шестнадцать часов, и эти часы он держал в уме. – Становись цепью, – сказал он негромко, и его услышали все. – Друг дружку из виду не терять. Кто край – голос подавай. Идём туда, куда ночью след указал. К реке. Цепь растянулась и пошла. Шли медленно, глядя под ноги, раздвигая хворостинами кусты, и то один, то другой тянул в чащу тот самый