Екатерина Диппель

Половица Вера проснулась в начале пятого оттого, что во рту было сухо и отдавало землёй. Она нашарила тапки, вышла на кухню, налила воды из-под крана и выпила стоя. Налила вторую. Привкус не уходил — холодный, глинистый, с картофельной шелухой. Так пахло в подполе материнского дома, куда её в детстве спускали за банками: лёгкая, не боится, слазает. Третий месяц снилось одно и то же. Земляной пол, ящики, узкая полоса света над головой. Наверху ходят. Доска скрипит — раз, другой. Женский голос говорит: тихо. И свет закрывается. Страшно во сне не было. Во сне она чего-то ждала и просыпалась всегда на одном месте — когда закрывался свет. В дверях встал Павел, жмурясь от лампы. — Опять? — Пить захотела. Он взял с сушилки свою кружку, заглянул в неё и поставил обратно. — Женя вчера звонила. В субботу привезёт ивановских. Мужик с женой, дачу подыскивают. — Я слышала. — Ты в комнате была. — Я слышала, Паша. Он сел, поскрёб щёку. — Задаток в понедельник обещают. Ленке до первого взноса восьмид

Сашенька постояла у закрытой двери. Подняла руку… А постучать не решилась. Глафира Тихоновна, мачеха, третий день не выходила из комнаты. На днях домой вернулся Егор Тюрин, лучший друг отца: вместе росли, на патронном заводе работали… Женились в один год, и на русско-японскую вместе ушли. Поздней осенью 1904-го к Ульяне, жене Егора, приехала двоюродная сестра. Привезла Марфа Ильинична газету, а в газете той – длинные списки погибших на войне. Среди них – Егор Филимонович Тюрин… А в исходе лета 1905-го вернулся Егор домой. Вернулся из Владивостокского госпиталя. Пустой рукав вылинявшей и посеревшей гимнастёрки заткнут за солдатский ремень. Вместо ноги – протез. А жена, Ульяна, видела лишь Егоровы глаза – самые родные… Егор устало снял котомку, обнял Ульянушку. Коснулся губами тёмно-русых волос, хмуро свёл брови: до времени ковыль засеребрился… Виновато вздохнул солдат: - Прости меня, Ульяна… Прости, что вот таким вернулся к тебе. -Егоор!.. Егоорушка, родимый!.. Вернуулся! – в неистовом

К окончанию Великой Отечественной войны за пределами Советского Союза оказалось около пяти миллионов так называемых перемещённых лиц — советских граждан, насильно вывезенных на принудительные работы в Германию или оказавшихся в плену . Среди них были военнопленные, остарбайтеры, а также те, кто добровольно или вынужденно сотрудничал с оккупантами . Западные союзники, освобождая территории Европы,

18 мая 1918 года, Петроград, Финляндский вокзал. У санитарной платформы – длинный состав из белых вагонов-теплушек с красными крестами. На перроне – родители с детьми. Все волнуются. Родители беспокоятся, как там дети будут справляться без них целое лето, дети предвкушают увлекательное приключение. Самые маленькие плачут – им пока страшновато отрываться от мам и родного дома. Но что поделать. Этот город и раньше был не лучшим на земле местом, чтобы растить детей, – слишком унылый климат, слишком мало солнца и зелени, слишком много спешки, людей, кирпича, асфальта, гранита. Теперь же и вовсе: перебои с топливом, светом, транспортом, а главное – с продуктами. Дети бледные, худенькие. И когда в прессе появилось объявление ПООСГ – Петроградской Областной Организации Союза Городов – о формировании летних «питательных колоний», откликнулись сотни семей. Все хорошо продумано: ребятишек отвезут на Урал, где еды вдосталь, все чрезвычайно дешево, а обстановка куда спокойней, чем в обеих столицах

Судили как взрослую, хотя ей не было и шестнадцати, в качестве поблажки - заменили виселицу пожизненной каторгой, и отправили в Забайкалье, в Нерчинск, где мороз пронизывал до костей. Женщина стояла в сером августовском сумраке, сжавшись в маленький комок, и смотрела прямо перед собой ничего не видящими глазами. Вокруг кричали, бегали, кто-то держал её за руки, кто-то шарил по карманам, но она не сопротивлялась — стояла с неестественной покорностью, словно всё это происходило не с ней, а с кем-то другим, далёким и незнакомым. В сумочке нашли браунинг: холодный, тяжёлый, почти невесомый в её ослабевших пальцах. Но второй браунинг принесли через час, и никто не знал, чей он и откуда взялся, так в эту историю вползла первая трещина сомнения, тонкая, как паутина, но достаточная, чтобы через неё просочились все остальные нестыковки. Девочка родилась в еврейском местечке Чаплинка в 1890-м году, девочек часто называли в честь птиц, ей досталось имя Фейга, что значит «голубка». Отец, учитель

— Степан, там, впереди… видишь? — прохрипела рация уставшим голосом напарника, который шёл на другой фуре в десятке километров позади. — Метель вижу, снег стеной вижу. Больше ничего, Саш. Пустота сплошная, белая пелена, — ответил дальнобойщик, до боли щурясь в обледеневшее лобовое стекло. — Аккуратнее давай. Мне встречные мигнули перед самым бураном, вроде легковушка на обочине сугроб поймала. Давно стоит, глухо. Степан отложил тангенту рации и подался вперёд, вглядываясь в беснующуюся стихию. Тяжёлая фура медленно, натужно прорезала снежные перемёты, гудя мощным двигателем. Зимняя трасса не прощала ошибок, а сегодня природа словно решила показать весь свой суровый нрав. Ветер завывал так, что звук пробивался даже сквозь толстую обшивку кабины. Внезапно лучи дальнего света выхватили из круговерти тусклый отблеск металла. На обочине, накренившись в кювет, действительно стоял легковой автомобиль, почти наполовину ушедший в снег. Окна были темными, двигатель не работал. Степан ударил п