Adler

- Всего один шанс, я же имею право увидеть дочь… - Виталий стоял в обшарпанном коридоре общежития, переминаясь с ноги на ногу. Больше всего он боялся, что бывшая жена его даже слушать не станет. Соня же была ошарашена увидеть мужа, и не сразу нашла что ответить. - Я… Тебе лучше сейчас уйти. Виталий ждал примерно такого ответа, но ее неуверенность в голосе, заминка с которой она произнесла эти слова, заставили остаться на месте. Так же не скрылась боль, отразившаяся в ее глазах. Виталий чувствовал себя мерзавцем. Подлецом и предателем. Надо думать… Он оставил Соню одну с маленькой дочкой. Тогда Лене едва исполнилось пять, когда он, изрядно напившись вернулся домой и вывалил на жену свое решение разойтись. Ему казалось, что он поступает определенно правильно. Жили они тогда в его квартире. Ну как в его… Квартира принадлежа его матери. Но была приобретена на средства, доставшиеся ей от родителей. Бабушка и дедушка всю жизнь копили, откладывали и мечтали обеспечить жилплощадью внука. Мать

В детстве мать ударила Наташу по рукам. Сильно так, со злостью. Наташа испугалась, заплакала и вышла из кухни, слушая вслед гневную тираду матери о том, как она устала, как ей все надоело и когда наконец-то все закончится. Проступок Наташи заключался в том, что она хотела приготовить блинчики, но случайно рассыпала муку. Но это уже мелочи… Случай запомнился Наташе надолго, от обиды жгло все внутри, а «урок», который она получила от матери запомнился на всю жизнь, как большая несправедливость. Мама вообще всегда любила переворачивать все в свою сторону, придумывать того, чего нет в действительности, выставляя себя жертвой ситуации. Чувствуя поддержку от посторонних людей, она еще больше распылялась, у нее поднималось настроение, и она продолжала выдумывать еще больше нелепиц. Слушатели, падкие на семейные скандалы у нее всегда находились. Соседка у подъезда, коллега, родственница. В этих рассказах Наташа становилась то неблагодарной, то грубой, то «совсем отбилась от рук», а мать женщин

Зина крышей над головой была обязана своей бабушке Руфе. И если бы не эта крыша, Зина уже трижды бы промокла до нитки, четырежды простудилась и один раз была бы вынуждена переехать к мужу, у которого, как выяснилось оказался дурной характер. Бабушка Руфа, получила этот дом в наследство от своей троюродной тети, которая оставила его с условием: «Не вздумай продавать, Руфа, там в подполе клад!» Клада, разумеется, не оказалось. Зато там обнаружилась коллекция пустых бутылок из-под кефира, кипа старых газет, сотня пустых банок и огромное количество ветхой одежды. Но бабушка была женщиной принципиальной: раз сказано «не продавай», значит, не продавай. Вот так и жили. Бабушка Руфа, ее сын Коля, его жена Клава и их маленькая дочь Зина. Все бы ничего, но Клава с Руфой не ладили. Клава хотела, чтобы в доме был порядок, а Руфа считала, что порядок - это когда все лежит так, как лежало при ее покойном муже. Коля, как обычно, старался не вмешиваться. Он вообще был мастером по этой части. Если на к

Клавдия остановилась у двери, на минуту замешкалась, а затем надавила на звонок несколько раз. Ждать пришлось около пяти минут. Из двери показалась седая голова Веры Кирилловны. - Да не померла я. Не померла. Нечего так трезвонить! - Так если не трезвонить, разве услышишь? Вера распахнула дверь, пропуская к себе соседку. Клава закрыла дверь и направилась на кухню, вслед за Верой. Поставив пакеты на стул, вымыла руки. Затем открыла холодильник и покачала головой. - Мышь повесилась, - вынесла вердикт женщина, - я как чувствовала. Вера села на стул и выдохнула. - Не мели чушь! Мышей в доме уже как тридцать лет нет. Это щи скорее всего испортились. От них запах. Что ты у меня забыла? Клава не стала объяснять, что имела в виду. Достала из холодильника единственную маленькую кастрюлю и поставила ее на столешницу. Не рискнула проверить щи на запах. - Я овощи принесла, мясо, молоко, творог и много чего еще. - Клава принялась разбирать пакеты. Вера Кирилловна, поджав губы, наблюдала за женщиной

В семье Ивановых знали: стоит маме уехать к тете Зое в Саратов, как жизнь тут же превращалась в веселую катастрофу, потому что все, после ее отъезда, шло кувырком. Однажды папа постирал белые вещи с цветными, и вся семья ходила в розовом, потом как-то раз решив починить кран, затопил соседей снизу. Было еще много историй о которых мама так и не узнала, по строгому наказу папы и этот раз не стал исключением. Лиза с сестрой Ленкой в такие дни по большей части были предоставлены сами себе, потому что папа работал. Но в семь, по неписаному закону, они должны были сидеть за столом и есть то, что папа считал высокой кухней. «Ужин объединяет семью», - всегда говорил он. Правда, «высокая кухня» в исполнении папы обычно означала сосиски, разогретые в микроволновке, или пельмени, которые он умудрялся сварить так, что половина лопалась, и по тарелкам плавало тесто с фаршем отдельно. Но девочки не жаловались. Во-первых, потому что мама, уезжая, строго-настрого наказывала: «Слушаться папу». А во-в

Добрый день, друзья. У меня все хорошо. Пропадала я из-за смены работы. Было очень много новых задач и дел. Соскучилась! Надеюсь, очень скоро вернусь к вам в привычном ритме. Сегодня хочу поделиться с вами сегодняшней находкой - стихотворением моего сына. Оно показалось мне таким непосредственным и веселым, что я не могу не показать его вам. Надеюсь, вызовет и у вас улыбку! Всем хорошего дня и настроения. Жила-была на свете ворона, И жила она в кроне. И был у нее друг - Лохматый, как пух. И был у них враг, Непреодолимый, как овраг И драка была, Наверное, вчера. И неважно кто победил, Ведь съел их крокодил.

Петр никогда давно не чувствовал себя настолько униженным, как в день, когда ему отказала «любимая» женщина. Он долго готовился, чтобы сделать ей предложение. Не спал ночами, все перебирал в голове слова признания. Представлял, как вручит ей букет цветов, возьмет ее руку, поцелует, затем опустится на колено и предложит стать его женщиной навсегда. Вера давно ему в душу запала. Уж очень была красивой, приятной в общение, хозяйственной. Многие по ней вздыхали, но она никогда никому не отвечала взаимностью. Он был почти уверен, что для него она сделает исключение. Они же так много времени проводили вместе. Он помогал ей чинить поломки в доме, они пили чай на ее кухне, смеясь над глупыми анекдотами, она подшивала ему брюки, а как-то, когда он сильно заболел помогала держать порядок в его доме и готовила еду. Разве это не знаки? Но когда он, с замирающим сердцем и дрожащими руками, протянул ей букет пышных, бархатных пионов, ее любимых, то увидел в ее глазах не радость и не удивление, а п

Тамара считала себя хорошей женщиной. Впрочем, все так считали. И ее коллеги по бухгалтерии, которым она никогда не отказывала в помощи с сложным отчетом. И соседки по подъезду, знавшие, что Тамара всегда поможет и приютит на час их не в меру резвого ребенка. И знакомые, которых она выручала без всяких просьб. Ее отзывчивость была не показной, а самой что ни на есть будничной. Она честно жила, всегда возвращала долги до копейки и никогда не сплетничала. Во всяком случае, первой. Но была в жизни Тамары одна мучительная тайна, которая противоречила всему ее образу. Она по-разному относилась к своим двум внучкам, и эта разница терзала ее по ночам. Старшая, Галя, была ее отрадой. Умницей, отличницей, всегда опрятной и послушной. Младшая, Света, шумным сорванцом, вечно с разбитыми коленками и двойками по математике. И вот сегодня, глядя, как Света пытается неумело нарезать торт, а Галя с умным видом дает совет сестре, Тамара с ужасом поймала себя на мысли: "Почему я люблю Галю просто так,

— И куда она столько рожает… — Ради пособий.... Мария довольно часто слышала злые шепоты за спиной. Соседки судачили, так как будто других тем для разговоров больше нет. Бывшие одноклассницы в соцсетях язвительно писали про «несчастных, плодящих нищету». Она реагировала, доказывала, что это не так. Выкладывала в ответ тщательно отобранные фото. Дети в новых кофтах, редкая семейная поездка в аквапарк, поход в музей. Каждый снимок был криком: «Смотрите! У нас все хорошо! Мы не нищие!» Однажды в поликлинике, когда она пыталась успокоить разревшегося Вовку и одновременно подписать бумаги в регистратуре, какая-то женщина в норковой шубе брезгливо бросила: «Нарожали тут, а теперь по коридорам с ором таскают. Пособия, наверное, выбивают». Мария замерла на секунду. Потом медленно подняла голову и посмотрела женщине прямо в глаза. — Вы знаете, — сказала она тихо, — Мое самое ценное пособие, когда все трое засыпают, прижавшись друг к другу, и я знаю, что они никогда не будут одиноки в этом м