Анна Луговая | Рассказы о деревне

Приёмщица промартели взяла Олину полоску двумя пальцами, поднесла к окну и долго смотрела сквозь неё на свет. — Паучок-то сычёвский, — сказала она. — А рука другая. Рука как у Агаши Тельновой, что с вами в двадцать втором сдавала, Марфа Игнатьевна. Я тогда девчонкой при матери тут сидела, помню. Сычиха не ответила. Оля стояла рядом и не могла вздохнуть. Оля Тельнова, пятнадцати лет, тайком две недели ходила учиться кружеву к нелюдимой старухе на краю села, которую звали Сычихой. Мать, Агафья, нашла у дочери тесёмку и запретила ходить, ничего не объяснив. А Сычиха, узнав, чья Оля, велела передать матери, что её подзор двадцать шесть лет лежит у Сычихи на валике и пусть она сама придёт и снимет. Оля этого матери не передала. В понедельник вечером, за ужином, Оля спросила: — Мам, а ты когда-нибудь кружево плела? Отец, Пётр, перестал жевать. Агафья поставила на стол чугунок с картошкой и выпрямилась. — Никогда, — сказала она. — Я в поле работала с восьми лет. Мне не до кружев было. И весь

— Да у Кузовковых же, ладно-хорошо, кто не знает, — сказала Глаша и сразу поняла, что сказала лишнее. Костя Рожнов поставил кружку на стол, не допив, и посмотрел через всю избу не на Лиду, которая сидела с ним рядом в новом платке, а на неё, на Глашу, в угол у прялки. Глаша Кузовкова полтора года писала солдату Косте Рожнову письма от имени подруги, Лиды Мокеевой, первой красавицы на селе. Начали в шутку, всей посиделкой, а продолжала она одна. Костя отслужил и вернулся в Кривую Луку свататься к Лиде. Лида узнала правду за десять дней до его приезда, забрала у Глаши его письма, перевязанные голубой лентой, и велела быть рядом и подсказывать. Мать Лиды уже ждала сватов. Восьмого ноября, в субботу, Лида зашла за Глашей засветло. — Мать велела встречать, — сказала она с порога. — Говорит, невеста должна встретить, раз позвал. Собирайся. Ефимья, Глашина мать, месила тесто и не обернулась. — Она-то тебе зачем? Это ж твой жених. — Темно, тётя Ефимья. Три километра лесом. Одной страшно. Ефим

Воз дров для Сычихи Шумилов выписал в субботу, и везти его выпало Оле Тельновой с Колькой Жуковым, потому что все взрослые были на льне. — Сычёвой Марфе Игнатьевне, — сказал председатель, подавая Оле бумажку с нарядом. — Она одинокая, ей по решению правления положено. Свалите под навес, не у крыльца. И не задерживайтесь там, она гостей не любит. — А чего она? — спросил Колька. — Ничего. Не любит, и всё. Езжайте. Колька правил, Оля сидела сзади на берёзовых чурках и держалась за верёвку. Лошадь шла медленно, телега скрипела на каждой колдобине. Был сентябрь, сухой и тёплый, над конопляниками стоял густой дух. — Мамка говорит, она барская, — сказал Колька, не оборачиваясь. — При барыне в усадьбе жила, кружева плела. С тех пор с нами и не знается. Гордячка. — Это когда было-то. — А всё одно. Её у нас никто не любит. Даже собаки на неё не брешут, — Колька подумал. — Потому что боятся. — Собаки? — Не. Она их хлебом прикармливает. Вот они ей и не брешут, а нам брешут. Хитрая. Изба Сычихи ст

Письмо Авдотья Рожнова держала двумя руками, как держат икону на крестный ход, и через порог Мокеевых переступила не сразу, а сначала постучала им о косяк. — Принимай, Акулина. От Кости. Сам велел к вам идти. Глаша сидела у окна рядом с Лидой и подрубала полотенце. Иголка у неё вошла в палец, и она сунула палец в рот, чтобы не капнуть на полотно. Акулина Мокеева вытерла руки о фартук, посадила гостью на лавку и сама села напротив. Лида отложила шитьё и засмеялась, ещё ничего не услышав: она всегда смеялась, когда в избу входил кто-то громкий. — Читай, Авдотья, — сказала Акулина. — У меня очки на ферме остались. Авдотья очков не носила и читала по слогам, но это письмо она знала наизусть и в бумагу почти не смотрела. — «Мама, здравствуй. Демобилизуюсь к празднику, буду дома числа восьмого, девятого. Мама, сходи к Мокеевым, поклонись тёте Акулине. Мы с Лидой полтора года переписываемся, у меня от неё двадцать три письма. Она обещала ждать. Скажи, чтоб готовились: приду свататься, как по

Трепало Ульяна принесла в контору в мешке, вместе с рукавицами, и сама не знала зачем. Поставила мешок у ног, села на лавку против председательского стола и сказала сразу, пока не передумала: — Из милости не возьму, Фёдор Аверьянович. Шумилов поднял голову от бумаг. — Здравствуй, Дёгтева. Чего не возьмёшь? — Звено. Раз Пестова отказалась — пусть не отказывается. Ей и вести. Ульяна Дёгтева и Груня Пестова, соседки через плетень, четырнадцать лет не разговаривали. Осенью тридцать шестого Груня сказала приёмщику, что Ульяна спрятала в середину возов прелые снопы. Ульяна считала, что подруга её осрамила, и ушла от неё. Этой зимой, на общей трепальне при льнопункте, они впервые договорили тот разговор до конца, и обе оказались правы, каждая по-своему. А на Крещенье Груня пришла к председателю и попросила ставить с весны над обоими звеньями Ульяну. Было четвёртое февраля, воскресенье. Контора была пустая, топилась печь, за стеной у счетовода тикали часы. — Не из милости, — сказал Шумилов. —

У крыльца барака стояли сани. Ирин мешок и фанерный чемодан ждали отдельно, у двери: Ира подписала новую вербовку, на торф, и ехать ей было на разъезд, с городскими. Василиса подняла её мешок, отнесла к колхозным саням и положила рядом со своим. — Садись, — сказала она. — Не на торф. Ира стояла на крыльце с чемоданом в руке и не двигалась. Василиса Ежова всю зиму проработала на лесопункте в Глухом бору вместо сына, чтобы Егор доучился на тракториста в МТС. В звене с ней была вербованная Ира Лебедева, детдомовская. Василиса сначала невзлюбила её, потом приняла, потом поверила бараку и прогнала, а потом узнала, что Ира с первой недели работала за двоих — ради Егоровых курсов. Ира просилась в колхоз, жить у Ежовой. Но Егор тем временем сговорился с Нюрой Колобовой, а Нюрина мать Дарья сказала: «Или Нюрка, или эта». Двадцатого февраля, в воскресенье, Дарья позвала Василису за водой. Родник был в полуверсте от барака, в низинке под елями. Шли по тропе вдвоём, с вёдрами на коромыслах, и сне

Трепало Ульяна положила на Грунину стойку, у окна, поперёк доски, рукоятью к хозяйке. Было поздно, в трепальне никого не осталось, только печь гудела в дальнем конце. — Возьми. Ты его берегла, не я. Груня посмотрела на трепало, потом на Ульяну. Взяла. Повертела в руках. И понесла через всю избу назад, к двери, к Ульяниной стойке. Но это было уже в сочельник, а до сочельника было ещё семнадцать дней. Ульяна Дёгтева и Груня Пестова, соседки через плетень, четырнадцать лет не разговаривали, с осени тридцать шестого. Этой зимой председатель свёл их звенья в одно на трепальне при льнопункте, старшей поставил Груню. Помаленьку они стали работать рядом. А в новогоднюю ночь Ульянина дочь Нина пошла к Груне и спросила, что было тогда. Ульяна стояла в тёмных сенях у Пестовых и слышала, как Груня ответила: «Я твою мать перед приёмщиком осрамила. Сама». Дальше она слушать не стала. Вышла из сеней так же тихо, как вошла. Перелезла через плетень назад, на свою сторону. Дома Степан уже лёг. Ульяна р

«Если ей тяжело — брошу курсы и приеду, а её домой отправлю. Только ей не говорите». Василиса дочитала по складам, у сушилки, при коптилке, и опустила листок на колени. Ира сидела напротив на тюфяке и ждала. Василиса развернула тряпицу, встала, подошла к столу и положила Егорову ложку в Ирину миску. — Ешь своей, — сказала она. — Фроське её ложку отдай. Василиса Ежова поехала на зимние лесозаготовки вместо сына, чтобы Егора не сняли с курсов трактористов в МТС. В звено ей поставили вербованную Иру Лебедеву, детдомовскую. Василиса отдала ей место на сушилке и Егорову ложку, Ира писала её письма. А потом Егор прислал письмо не матери, а Ире. Ира его не показала, и Василиса забрала ложку. В январе председатель Шумилов привёз на лесопункт Ирино заявление: она просилась в колхоз «Рассвет» и жить — у Ежовой, если пустит. Утром третьего января Шумилов уезжал. Подвода с пустыми санями стояла у крыльца, конь грыз удила. Василиса вышла его проводить. — Не пущу, Фёдор Аверьяныч, — сказала она. Шу

Трепало Ульяна теперь носила на трепальню и обратно сама, в мешке с рукавицами, и на ночь ставила в сенях у печной стены, ручкой вверх, как поставил Степан. Утром, в воскресенье, десятого декабря, она пошла с вёдрами к колодцу и ещё от угла поняла, что говорят про неё. У колодца стояли пятеро. Когда она подошла, замолчали все сразу, как по команде. Ульяна Дёгтева и Груня Пестова жили через плетень и четырнадцать лет не разговаривали. Этой зимой председатель свёл их звенья в одно на трепальне при льнопункте и поставил старшей Груню. Груня весь первый месяц держала на плетне Ульянино старое трепало, отцово, стёртое под левую руку, и Ульяна его не брала, пока Векшина, приёмщица, не срезала ей номер кудели. Тогда она сняла трепало ночью. А утром о нём знало всё село. Ульяна поставила вёдра, взялась за журавль. Бадья пошла вниз, гремя. — Что замолчали? — спросила она, не оборачиваясь. — Говорите, я не глухая. Бабы переглянулись. Первой заговорила Пелагея Хромова, старая, с Верхнего конца,