Страницы моих фантазий

В контору «Муженёк на час» пришёл новый мастер. Мужики его сразу невзлюбили: скрытный какой-то, необщительный, не хочет делиться информацией о том, сколько раньше зарабатывал. Представился Пашей и на собеседовании вместо того, чтобы рассказать о себе, одной крестовой отвёрткой починил директору кресло, очки, кофемашину и настроил кардиостимулятор. Его приняли без разговоров и даже дали форму по размеру. Коллеги два часа пытали Пашу отборными анекдотами и соблазняли политическими темами, но он не открывал рта, даже зевал одними ноздрями. В час дня в офисе зазвонил телефон. ― Мальчики, ― обратилась менеджер к «мужьям», которые «забивали козла» на коробке от кулера и сплетничали о новеньком «муженьке», ― там Подлюгина звонит ― просит посмотреть розетку. Повисла могильная тишина. Подлюгина была легендой. С ней успели поработать все конторы города, даже химзавод. Женщина была способна кричать абсолютно на любых частотах. Если бы горбатые киты умели прикручивать карнизы и вешать гардины, она бы и им доходчиво объяснила, какие они на самом деле рукожопы и лентяи. Ходили слухи, что один таксист, который вёз её всего два километра, настолько упал духом и тронулся рассудком, что сдал права назад в ГАИ и попросил отдать ему взятку, с помощью которой он их купил. ― А давайте новенького отправим? ― предложил один из «мужей» по имени Антон, ― пусть молчун пройдёт боевое крещение. Идея была поддержана. Паша бесшумно появился из единственной тени, которую отбрасывал чайник, чем сильно напугал всех присутствующих, и взял у менеджера адрес. *** ― Какого чёрта так рано?! ― облаяла Подлюгина мастера прямо на пороге. ― Я ждала вас в двенадцать, а сейчас — одиннадцать пятьдесят семь! Паша с абсолютно каменным лицом вытер чужие слюни с лица и, подождав три минуты, ровно в двенадцать молча прошёл в квартиру. Подлюгина представляла из себя чистое зло в домашнем халате. Она была молода и бесполезно красива. Жить с ней отказывались даже примитивные микроорганизмы, потому в квартире у неё всегда было чисто и неуютно. ― Чего молчишь? Воды в рот набрал? Или просто идиот? ― прощупывала она почву для будущих истязаний. Взгляд Паши был холоден, лицо не отображало ни единой эмоции — хоть сейчас отправляй в Атлантический океан таранить айсберги в отместку за «Титаник». ― Глухонемой, видимо! ― сделала громогласный вывод Подлюгина. ― Нашли кого на такую работу брать. Ладно, пошли! ― она жестом показала Паше направление. «Посмотреть розетку» на языке Подлюгиной оказалось гораздо бóльшим, чем простая консультация или мелкий ремонт. Женщина была настолько тверда в своём желании пропылесосить трёхкомнатную квартиру с одной кухонной розетки, что вырвала её с корнями до самого электрощитка. По предварительной оценке, ущерб должны были восстанавливать три разные бригады. ― Что стоишь? Чини! ― нервничала женщина. ― Или ты ещё и слепой?! Паша молча вышел из квартиры и вернулся через пятнадцать минут с тележкой материалов. Подлюгина тем временем уже накатала жалобу размером с «Тихий Дон» и собиралась отправить директору «Муженька». ― Вернулся, халтурщик! ― прошипела она, глядя на то, как спокойный, словно слон на водопое, Паша ставит на пол мешок шпаклёвки. Начался ремонт. Паша действовал не спеша, шаг за шагом, стараясь всё делать аккуратно. Подлюгина тем временем не находила себе места. Такой шанс улетал в трубу. Она приготовила сорок отборных уничтожающих фраз для Паши, начиная с критики его грязной головы и заканчивая тем, как он мешает шпаклёвку против часовой стрелки. Не в силах держать злобу в себе, женщина заказала на дом доставку еды и, комментируя картошку, заставила курьера сменить религию. Затем она довела до истерики робота в техподдержке Сбербанка и унизила пролетающий в небе самолёт. Но и этого ей было мало. Она хотела уничтожить Пашу — это стало целью всей её жизни. Пока мастер устанавливал обратно натяжной потолок, Подлюгина выучила по Ютубу весь мат на языке жестов и спешила показать гостю свои успехи. ― Ну как? Ты всё понял? ― женщина смотрела на него с детской надеждой в глазах, закончив свой спектакль 18+ для людей с ограниченными возможностями. Паша даже не моргнул и продолжил восстанавливать краску на стенах. Ремонт закончился неожиданно. ― Всё, что ли? ― расстроенно спросила Подлюгина, видя, как Паша моет руки. Это была катастрофа. Получив смету и расписавшись в акте выполненных работ, огорчённая женщина молча вручила деньги. ― Стойте, вы забыли отвёртку! ― окрикнула Подлюгина мастера, когда тот заходил в лифт. Он обернулся и встретился с хозяйкой взглядом. ― Спасибо, ― сказал Паша и, забрав отвертку, уехал, оставив ошарашенную женщину наедине с нереализованной злобой. *** Когда Паша принёс в офис первые деньги и обошёлся без жалобы со стороны самой скандальной клиентки, ему решили дать ещё один проблемный объект, чтобы убедиться, что это не случайность. Семейство Достоваловых было вторым по токсичности и количеству уволившихся сотрудников после выполнения работ у них дома. На протяжении вот уже сорока лет супруги раз в месяц устраивали феерический скандал с участием третьих лиц. Фёдор Достовалов был прорабом на пенсии. Когда аргументы в споре между супругами заканчивались, жена звонила «Муженькам на час» и просила, чтобы мастер провёл мелкий ремонт у них дома. Появление чужих отвёрток и молотков в доме прораба приравнивалось к иноземному вторжению. Фёдор всячески пытался вмешиваться в процесс: доставал свой фамильный уровень, проверял теодолитом вертикальность устанавливаемых шкафов, рисовал проект, по которому следовало менять лампочку в туалете. Паша приехал в самый разгар распрей и тут же был встречен жарким словом. ― Явился, паразит! ― кричал из-за спины жены Фёдор, когда Паша зашёл в квартиру. ― Нужно повесить несколько полок под цветы, постелить линолеум в ванной и отрегулировать дверцы кухонного гарнитура, ― перечислила задачи хозяйка дома и собралась в магазин. Паша кивнул и проследовал на кухню, где его уже ждал «технадзор» в белой каске. ― Я всё до миллиметра проверю, ― бурчал Фёдор, держа в руке рулетку. Паша молча встал на стул и начал наносить на стену метки для будущих отверстий. ― Левее! Ближе к краю! Тридцать миллиметров от оси! Распределяй нагрузку! ― выкрикивал Фёдор указания каждый раз, когда Паша ставил очередной крестик. По итогу стена напоминала небольшое двухмерное кладбище на двести душ. ― Вот, возьми, советские! ― протянул прораб свёрток со сточенными и сколотыми свёрлами. ― Китайским фуфлом в своём доме сверлить запрещаю! Паша не спорил. Он молча сверлил одну дырку пятнадцать минут, пока Фёдор не отобрал перфоратор, и со словами: «Чему вас только учат?!» не начал сверлить сам. «Муженёк» тем временем пошёл в ванную кроить линолеум. Когда он закончил, Фёдор уже прошёл первые полтора сантиметра стены. ― Кирпич хороший — не то, что сейчас делают, ― обливаясь по́том, пыхтел прораб. ― Главное, что прошли первый слой и наметили отверстие ― теперь можно и твоим китайским ширпотребом добить, чтобы хорошие свёрла не портить. Паша кивнул и вручил хозяину сверло, а сам принялся за регулировку дверок. Фёдор надавил всем весом на инструмент, как делал до этого, и нажал на кнопку. «Китайское сверло» прошло оставшиеся полтора сантиметра и остальные пятнадцать за два оборота. Оно вышло в другой комнате через закреплённый на стене телевизор. ― Ничего страшного, мы всё равно его только по воскресеньям смотрим, ― оправдывался хозяин, ― когда лотерейный билет покупаем. Паша никак не реагировал, продолжая молча орудовать отвёрткой. Работа пошла. Первые три отверстия Фёдор всё так же намечал своим сверлом, а потом добивал «китайским». В какой-то момент ему стало лень менять свёрла, и он переступил через собственные принципы ― разумеется, пока никто не видит. Спустя полчаса из магазина вернулась жена прораба и уронила пакет с продуктами на голову мужа. ― Ты что наделал? ― закричала женщина так громко, что все мужья в доме машинально извинились перед своими супругами. ― А что такое? Мы тут, между прочим, работаем в команде! ― мужчина опёрся на перфоратор, как на шпагу, воткнув его в ламинат. ― Ты во что стену превратил?! Фёдор повернулся к стене и только сейчас понял, что малость увлёкся: межкомнатная перегородка напоминала крышку от перечницы. ― Да я…― Фёдор глядел на стену и никак не мог взять в толк, что произошло. ― Обычно они спорят, выхватывают инструмент, а я только говорю, как делать и что не так, а тут…― он пытался восстановить хронологию событий. Паша подошёл и, молча вставив несколько дюбелей, прикрутил полки. ― Всё готово, ― протянул он бумаги хозяевам. С тех пор семья Достоваловых больше никогда не ссорилась. *** В офисе Пашу встречали как героя. «Муженьки» хлопали его по плечу и отмечали успех. ― Вы, наверное, очень общительный, раз так легко справились с нашими самыми сложными клиентами, ― интересовался директор у Паши о его методах, вызвав мастера к себе в кабинет. Паша молчал. ― И дружелюбный! А ещё ― отличный слушатель! ― заметил мужчина и счёл необходимым поделиться с Пашей своими взглядами на жизнь: рассказал ему о способах уходить от налогов при построении бизнеса, о женщинах, которых соблазнял, когда сам работал "муженьком", о том, как воровал деньги в церкви, чтобы купить первую дрель, с которой началась его империя, и закончил личными страхами... Паша слушал и молча кивал. Директор так увлёкся, что опомнился лишь через два часа откровений и пообещал Паше повышенную ставку, если тот будет молчать об этом разговоре. Паша снова кивнул и начал молчать ещё усерднее. Начальник принял это за хороший знак. Через месяц все проблемные клиенты закончились. А через два месяца Паша приехал на работу на новой машине и женатый на Подлюгиной, которая после того ремонта явилась в контору и сказала, что её раньше никогда так романтично не игнорировали. Паша был самым успешным «муженьком» фирмы, и все завидовали его выдержке и безупречному пофигизму. Коллеги без конца спрашивали: в чём секрет, но Паша молчал. И каждый сам придумывал ответ на свой вопрос. Но секрет у Паши всё-таки был... Раз в месяц молчун пропадал с горизонта. Он уезжал на все выходные в какую-нибудь глушь за двести километров от города, но никому не сообщал куда ― даже жене. Он доезжал до огромного глухого леса и, оставляя машину на дороге, ещё полдня тратил на то, чтобы пройти до нужного места пешком. Там, в дремучем первозданном краю, где не было ни единой человеческой души, Паша открывал рот и начинал кричать. Он кричал так громко и так долго, что медведи спешили убраться в соседние области. Изо рта Паши вываливались настолько грязные слова, что проплывающие в небе облака краснели без помощи закатного солнца, а трава на поляне увядала. Отведя за несколько часов душу, Паша возвращался в город отдохнувшим, обновлённым и молчаливым. И так до следующего месяца. Автор: Александр Райн

– Так чего горевать-то, – утешала старушку в сером застиранном халате соседка по палате, – Теперь и болеть-то – благодать. И кормят, и ухаживают. Лежи да болей... – Верно, верно, – поддакивали другие. – А я вот и своим говорю, чтоб не носили ничего. Того, что тут дают, мне хватит. Чего их мотать-то? – добавила женщина, сидевшая в углу на своей больничной койке. – Да и поделимся. Говорите, что надо, мне все принесут... Седенькая старушка с распушившимися волосами утерла пальцами глаза, сильно надавливая на них, махнула тонкой морщинистой ладошкой как-то не наотмашь, а нежно, как погладила. – Да что вы... Разе я поэтому... Не надо мне ничего. Просто подумала, что помру, а сынок и не узнает. Жалко его, бедного. Горевать станет... Соседки уже знали, что сын Клары Алексеевны работает на севере, на сейнере рыбу ловит. А там, как известно, рыба сезонная, рыболовецкие поселки переезжают, адрес сына меняется, вот и не знает мать, как сыну сообщить, что заболела. А недавно пообещали ей врачи, что сына постараются найти. Обнадежили, да только обещание не выполнили. Пришла врач их палатная, Ольга Сергеевна, развела руками – не нашли, нет возможности. Крайний север, знаете ли... А сама грустная... Вот и плакала теперь старушка. Уж лучше б и не обещали. Клара Алексеевна и не догадалась, что искали сына ее медики не столько из чувств милосердия, сколько из необходимости. Отделение это онкологическое. Больных отсюда частенько отдавали на поруки близким. Вот и ее бы домой ... Стадия последняя. И сына-то нашли. Нашли довольно быстро. И да, находится он на севере – в местах отдаленных. Сын Клары Алексеевны в колонии, сидит за убийство в драке. Сидит повторно, вторая судимость. Первая – нанесение тяжёлых телесных... Клара Алексеевна – бабушка "божий одуванчик" совсем не походила на мать рецидивиста, и, казалось, о сыне не врала. С собой в больницу она привезла его письма, читала всей палате вслух. Письма были хорошие. О снегах, о рейсах, об океане. Она отправляла свои послания на почтовое отделение до востребования в Салехард. Клара Алексеевна, посчитали медики, просто не знала о судимости сына. Решили они не "убивать" старую милую пациентку сообщением, или, правильнее в ее случае сказать – не "добивать". Умолчали. Никому не сказали, не узнали об этом и больные. Клара Алексеевна и не теряла эту самую надежду. И казалось, что она ее и держит. Уж давно предсказывали врачи скорые ухудшения, но она, как будто, наперекор болезни жила, ходила, кушала – ждала... Но вот однажды зимним хмурым утром в ординаторской зазвонил телефон. Трубку передали Ольге Сергеевне, речь шла о ее больной. – Что? Вы с ума сошли. Это онкологическая клиника... Нет, я не позволю! – потом вздохнула, – Приезжайте... Звонили из полиции. Сын Клары бежал из мест лишения свободы. Звонил следователь – у него поставленная командованием задача – поговорить с матерью рецидивиста. Ольга Сергеевна распереживалась: нет, нельзя старой больной женщине сообщать о том, что сын – преступник. Никак нельзя! – Да поймите Вы..., – нервничала она в разговоре со следователем, когда тот приехал в клинику, – Не знает она о сыне, в розовых очках она. А жить ей осталось от силы пару месяцев, и то при самом лучшем раскладе. Следователь Егоров – мужчина лет пятидесяти, всё понимал. Понимал он и то, что разговор этот с матерью – всего лишь галочка в деле. Сюда сын никак не доберется, если и уйдет, то там, в тех ямальских краях. Но скорее всего задержат скоро. И не таких находили. – Думаете, не знает она? – с сомнением переспросил. Егоров недавно и сам похоронил мать. Сердце ещё болело. Приехал на похороны, а сестра ему: – Так ждала она тебя, Слав, так ждала. Чего ж пораньше-то не приехал? И что ответить? Надеялся, что поправится... – Точно не знает. Гарантирую..., – ответила врач, – Мы узнали, так пожалели, сообщать не стали, а вы тут..., – она была огорчена. – Ясно. Не переживайте, не скажу я... Отпишусь. Придумаю чего-нибудь, –согласился, почесывая лоб Егоров, – Вот подпись бы только мне ее... – Ну, какая подпись. Говорю же... Он махнул рукой, резко встал. – Ладно. Влетит мне, конечно. И тут Ольге Сергеевне жаль стало сотрудника. У них там ведь тоже – ого-го начальство. – Хотите, поговорите... Только представьтесь другом сына. Да..., – Ольга Сергеевна даже улыбнулась от пришедшей вдруг идеи, – Пусть письмо сыну продиктует. Вы напишете, а потом протокол беседы ей подсунете. Она плохо очень видит. Учтите, она считает, что сын работает на рыболовецком судне в океане. – Нарушение.... – Устава, но не жизненных ценностей. Знаете, как рада она будет весточке от сына! Пошли? Следователь тяжко вздохнул, быстро достал документы, и они направились в больничную палату. – Клара Алексеевна, а к Вам гости... Женщины привстали, повернули головы с любопытством – к Кларе никогда никто не приходил. – Гости? – Клара Алексеевна заморгала подслеповатыми глазами, приподнялась с подушки. Ольга Сергеевна помогла ей усесться. Следователь присел на придвинутый соседкой стул. – Здравствуйте, Клара Алексеевна. Я к вам от Саши, от сына. Вместе работаем. Писем нет, но большой привет привез. Я с поезда. Уж извините, что без гостинцев, – только сейчас, глядя на тумбочки соседок, Егоров сообразил, что в больницу ходят с гостинцами, – Он никак не может приехать. Хотел, да не отпустили его. – От Саши...от Саши, – говорила, как выдыхала старушка, чуть покраснев. – Да. Дела, знаете ли. Самый сезон работы. – Так ведь вроде у вас на сейнере нет отопления, как же в холод-то... – Сделали. Всё сделали. Теперь нам холод не страшен, – на ходу сочинял Егоров, поглядывая на врача. – Как там Сашенька мой? – Сашка-то? Отлично. Вот недавно грамоту дали, как лучшему...ну, лучшему... – Боцману, – помогла Клара... – Да, лучшему, значит, работнику. Здоров, весел, так что – не волнуйтесь. – Чай, стужа у вас? – а в глазах тепло материнское, готовое согреть целый рыболовецкий поселок. И Егорова от взгляда этого понесло. Он никогда не был на севере, но что-то читал в юности. Был такой детский интерес к краям северным. И теперь вдруг всплыло в памяти все, что, казалось, давно позабыто. Он рассказывал о бесконечности снегов, о стадах оленей, о косяках красной рыбы и лежбищах котиков, о жизни местных людей, о традициях и праздниках, о жилище, о юколе и строганине... Вся палата слушала его, затаив дыхание. И врач слушала. Клара Алексеевна тихонько улыбалась, лёжа высоко на подушках. Егоров так увлекся своим рассказом, что забыл о том, что нужно предложить матери написать письмо сыну. Напомнила Ольга Сергеевна. – Письмо? Ох... Как Вас зовут? ... Не задержу ли Вас, Слава? – как будто обрадовалась мать-старушка. Она начала диктовать. "... Ты не думай сынок, я ведь не в обиде. Я все понимаю. Главное, чтоб ты счастлив был ... А дуб наш нынче так покрыло снегом. Смотрю на него и думаю – как у Саши моего на севере – снега .... Мурку соседи забрали, присмотрят. Жалко ее, скучать будет .... Я б тебе носки передала, купила трое – теплые, вязаные. Так ведь дома. А я вот в больнице... Ты береги себя, Сашенька, и домой возвращайся. Я уж все приготовила а твоему приезду, и одёжку, и пену для бритья. Приезжай скорее. А за меня не волнуйся, лучше мне. Выпишут скоро..." Следователь писал с каким-то упоением, ждал продолжения, подсказывал. Они закончили. – А подпись? – подсказала доктор. – А, да..., – и Егоров сунул старушке продиктованное ею письмо. Ольга Сергеевна лишь подняла брови. В коридоре спросила: – Вы же хотели протокол беседы подписать. – Да Бог с ним... , – он отстраненно махнул рукой, – Я вот все думаю: как у подобной матери мог случиться такой сын. Ведь не может быть, что нет в нем и частички ее. А? – В жизни всякое бывает. И в одной семье рождаются и воспитываются совсем разные дети, – ответила умудренная опытом врач. Следователь ушел, а Кларе Алексеевне с этого дня почти ежедневно передавали гостинцы. Что-то сдвинула эта беседа в сердце Вячеслава Егорова. Как будто получил он послание от матери своей, как будто прощала. И служебные, и личные заботы не могли отвлечь. Он все вспоминал пословицу: "Если даже на собственной ладони приготовить яичницу для матери, то всё равно будешь в долгу перед ней." Он держал руку на пульсе – следил теперь за судьбой далекого сбежавшего рецидивиста, звонил Ольге Сергеевне, интересовался здоровьем его старушки-матери, навещал ее изредка. И делал это уже не по службе, а просто – для себя делал. Шло время. Клара Алексеевна угасала. Уже перевели ее в отдельную палату, уже не могла она вставать. Она ждала Славу, он был ниточкой, соединяющей ее с сыном. Иногда она сомневалась... Не все стыковалось в рассказах друга сына, иногда, казалось, что он просто сочиняет. Неужто, и правда, ложь во спасение, – думала она порой. Но потом гнала от себя эти мысли. И вот наступил день икс. День, когда Вячеслав выгрыз, вырвал, превзошел все препоны закона и самого себя. Он добился – ему разрешили телефонный разговор с задержанным при проведении оперативно-розыскных мероприятий. Александра задержали. Был он в бегах две недели. – Александр Петрович, Ваша мать при смерти. – Я знаю. Я почувствовал..., – голос с хрипотцой. Ещё бы – столько времени бегать по тундре. – Вы можете с ней поговорить? Я добьюсь... – Я... Я... Да, могу, – сказал осипшим голосом. – Но, учтите. Она, с Вашего посыла, считает Вас боцманом рыболовецкого судна. – Да, я в курсе, только... – Что? – Только мне все время кажется, что она догадывается, что никакой я не рыбак, – прохрипел Александр на том конце. – Догадывается? Да нет... Мне так не показалось. Ну, в любом случае не надо ее разочаровывать. В ближайшее время нам разрешат разговор. Ждите... И вот уже утром дня следующего Вячеславу не сиделось в ординаторской. Он прилетел сюда час назад, боясь пропустить связь. И теперь расхаживал по вестибюлю. Его позвала медсестра. Процедуры у больной закончились, можно было пойти к ней. Вячеслав зашёл в палату. Клара Алексеевна лежала высоко на подушках, голова повернута набок, цвет лица слился с больничным бельем, щеки совсем ввалились. Голова повязана платком, сухие ломкие волосы слегка выбились. Старушка дышала с лёгким присвистом, чувствовалось, что ей тяжело. Было ясно – дело идёт к концу. Однако, голову к нему она повернула. Платок немного съехал и отчётливо обозначились скулы и впадины на висках. Она застенчиво посмотрела на него, и чуть пошевелила пальцами руки, как будто махнула. – Славочка, Вы? – Я...я... Это я, Слава. Не разговаривайте, Клара Алексеевна, берегите силы, – он поправил ее платок, заправил волосы и начал нести какую-то пургу – сочинял на ходу, как они с Сашкой на упряжке собак мчались сквозь тундру. Говорил, а она чуть улыбаясь уголком рта, слушала. Он даже вздрогнул от звонка. Схватил, подскочил на ноги, отошёл к окну, боясь, что Клара Алексеевна услышит представление сотрудника тюрьмы, а потом метнулся назад и громко, так громко, что наверное услышали в соседних палатах, закричал в трубку: – Сашка! А, Сашка! Привет! А я тут как раз у матери твоей, рассказываю, как мы с тобой на снегоходах гоняли по тундре. Да..да... Даю ей трубку. "Даю" – было сказано риторически. Старушка уж ничего не могла держать. Слава поднес ей трубку к лицу. Она вся вытянулась, рот приоткрылся, и, казалось, она забыла о дыхании. Слава глянул на дверь. Где эти медики, когда они так нужны... – Клара Алексеевна, Вы дышите. Это Сашка... Саш, говори... Мать слушает. В трубке тяжёлый хриплый вдох... – Ну, здорово, мамка! Здорово! – сказал Александр, и Слава почувствовал, что, несмотря на напускную грубоватость, и Александр тоже почти не дышит, голос дрожит, – Мам, ты как? – Сса... Сашень..., – выдыхала Клара. – Я, мам, я. Ты прости, что вот так, что не приехал, прости. Я хотел. Я очень хотел, веришь? Но не смог. Прости... – Что ты...что ты... Саша. Все хорошо. Тут Слава. И я – хорошо..., – дался этот монолог Кларе Алексеевне с трудом, она уронила голову на подушку, задышала тяжело. И тогда заговорил Александр. Голос его с задушевной хрипотцой звучал успокаивающе. – Я помню, мам, как я у соседа по коммуналке пельмени украл и тебе притащил. Помнишь? Ты тогда горевала, что денег нет, переживала – чем кормить меня будешь. А потом пришла с кухни и слюни сглотнула – там запах, ууу. А я увидел. Ну, я тогда и спёр, помнишь? Ох, как долго ты меня отчитывала потом. Никак забыть не могла. – Сашенька, сынок, милый мой... Помню. – А помнишь, какая поговорка меня так злила, что я с пацанами даже дрался? – Да.. Карл у Клары украл....Помню. – Да... все доказывал, что моя Клара не крала кларнет. А ещё помню твой плащ светлый, удлиненный. Ох, и любил я его. Гордился, что мамка моя – самая красивая. А ты, и правда, красивая, мам. Друг мой сказал, что такой и осталась до сих пор. Завидует он, что мамка у меня такая. Мне все завидовали. Жаль, что не рядом я, прости... Он говорил и говорил. Егоров сидел наклонившись, держал телефон рядом с ухом матери, он заметил, как порозовели щеки у Клары Алексеевны. Голос ее сына, пересекая горы и реки, меридианы и горизонты, летел с далёкого холодного обледенелого севера, из бетоно-проволочных заиндевелых заграждений колонии прямо сюда – в сердце матери. Он, как газовая струя, пронизывал холодное пространство, согревая всё на своем пути ... Уже пришла медсестра с капельницей, а потом и Ольга Сергеевна. Клара Алексеевна слушала голос сына и тихо улыбалась, глядя в далёкое пространство. – ... Я вернусь, мам. Домой очень хочется. Ты только выздоравливай. Заживем. – Я жду тебя, Саша... – Да, я вернусь. Тут ведь тоже – не сахар. Недавно вихрь был, так у нас крыши у бараков снесло. Но восстановили, мам. У нас ребята тут хорошие. Дисциплина. Но морозы нынче лютые, я чуть щеку себе не отморозил. И охрип чуток, слышишь какой голос? Слышишь, мам? Клара Алексеевна так и улыбалась, глядя в пространство. Вячеслав даже не понял, почему Ольга Сергеевна взяла ее за шею, а медсестра закрыла ей глаза. Зачем? – Телефон, Вячеслав, – врач вывела его из оцепенения, – У Вас ещё включен телефон. Клара Алексеевна умерла, передайте сыну. Вячеслав медленно поднес телефон к уху. – Але, мам. Что-то со связью. Я тебя не слышу! Але..., – хрипела трубка. – Она умерла, – произнес в трубку Вячеслав как-то по инерции. – Что? – Александр, Ваша мама только что умерла. Она ... Она слушала Вас слушала, и... Я... Я и сам не заметил..., – Вячеслав ещё был потерян, никак не мог собраться. – Мама! Дайте ей трубку... Что Вы сказали? Умерла? – Примите мои соболезнования, – наконец Вячеслав взял себя в руки, – Александр, она улыбалась, слушая Вас. Значит, все не зря... – Что не зря? – он помолчал и добавил, –Мама ... – Да, Александр, Ваша мама только что скончалась. Видимо, сын никак не мог поверить. Он замолчал, а потом протянул: – Даа... Вы правы – не зря. Я должен Вас благодарить... Я никогда это не забуду... – У меня письмо Вам от матери. Я передам. Я обязательно передам... Их разговор прекратили. Следователь Егоров вышел из палаты. Надо было взять себя в руки. Но эти самые руки дрожали даже, когда он закурил на улице. – Прости меня, мама, – прошептали его губы, он думал о своей матери. Он прошел пару кварталов и набрал Ольгу Сергеевну. – Ольга Сергеевна, я насчёт похорон... Я займусь этим. В виду имейте... Вячеслав взглянул на занесённые снегом улицы, достал письмо Клары Алексеевны: "... Ты не думай сынок, я ведь не в обиде. Я все понимаю. Главное, чтоб ты счастлив был ... А дуб наш нынче так покрыло снегом. Смотрю на него и думаю – как у Саши моего на севере – снега ..." Автор: Наталья Павлинова

Ирина убирала, мыла, стирала. Иван говорил что нужно вызвать клининг, но Ирина всё же сама решила навести порядок, так надёжнее. Дело касалось квартиры которая досталась по наследству Ивану от отца. Он давно ушёл от них, когда Ваня был ещё малышом, а мама его, Валентина Петровна, одна тянула сына. Учила, потом в армию провожала, женила сына. Замуж Валентина Петровна так больше и не вышла. Отец в жизни Ивана никак не участвовал, на алименты гордая Валентина Петровна не подавала, сама тянула Ваню. И вот пришло извещение, что является Иван счастливым обладателем двухкомнатной квартиры, отец завещание на него оставил. Квартира это была бабушки Ивана, её рано не стало, Иван и не знал бабушку, равно как и отца. Посоветовавшись с Ириной, Иван предложил квартиру маме. Но Валентина Петровна удивлённо посмотрела на них и покрутила у виска. -Мне для чего?- спросила -Ну как, можно сдавать... - Знаете что, у вас двое детей, вот-вот, вылетят из гнезда, так сказать. Вы что выдумали, а? Делайте ремонт, продавайте, сдавайте, что хотите то и делайте, — таков был ответ Валентины Петровны.- Ты сынок ничего от отца не видел, так вот, хоть сейчас... Таким образом Супруги Зайцевы стали обладателями лишней жилплощади. Ну не лишней конечно. Ирина всё порывалась навести порядок, да начать сдавать квартиру, а Иван всё тянул. То говорил что нужно клининг вызвать, то времени нет, то ещё что... Женщине было неудобно настаивать, но свекровь, очередной раз, спросив, навели ли порядок, сказала Ирине, что она не тётка с улицы, а жена законная. -Бери ключи и иди делай там всё по своему, а то у Вани так всё и простоит, что это ещё? Копейка не лишняя. Не надо у него ничего спрашивать, я ещё поговорю с ним, что это такое? Так Ирина, взяв на работе отгул, закупившись разными средствами, прихватив перчаток три пары резиновых, поехала наводить порядок.Иван на три дня уехал в командировку, в соседний город. Замок открылся легко. Ирина ожидала услышать спёртый запах, как обычно бывает, когда помещение долго не проветривается. На удивление запах был, но не сильный. На кухне пахло дымом от сигарет. Бабушка курила что ли, промелькнула мысль у Ирины. Бутылки из-под шампанского, в пепельнице окурки. Вот так номер, подумала Ирина ну ладно, сейчас оценит что здесь нужно сделать. Ирина решила как раз начать с кухни. Но как обычно бывает, параллельно замочила ванну, унитаз, в прихожей начала отмывать зеркало. Через несколько часов кухня, ванная комната и туалет блестели. Надо обои переклеивать, думает устало Ирина, сидя на диване в большой комнате. До комнат она решила добраться попозже, на следующих выходных. Нужно будет разобрать архив, подумать куда пристроить старые фотографии, для этого нужно Ивана звать. Вот удивиться-то, думает Ирина, когда увидит какую она красоту уже навела на кухне. Ирина пошла на кухню, чтобы ещё раз посмотреть на свою работу, всё сияет, завтра она шторы новые повесит, и будет красота. Ирина выходила из кухни, когда в дверях что-то щёлкнуло, открылась входная дверь и на пороге появилась сияющая, сильно надушенная, улыбающаяся дама. -Ой - сказала Ирина -Ой, — ответила ей дама. Они обе уставились друг на друга. -А вы что здесь делаете?- спросила дама -А вы? - вопросом на вопрос ответила Ирина -Я? Я пришла домой... -А я здесь... мою, — не нашла что сказать Ирина -Аааа, вы из клининга? -Ага, — сказала Ирина, рассматривая нежданную гостью. -Фух, Ваня говорил что нужно здесь порядок навести... -Угу. А вы простите, хозяйка? -Нууу, даааа, можно и так сказать. Я переезжаю на днях...А пока пришла вот, сюрприз сделать романтик так сказать, - заулыбалась женщина -О, тогда вы мне и заплатите. А то хозяин так тропился, что забыл заплатить. Он думал что я дольше буду тут убираться. Сказал вечером рассчитается. А зачем я буду ждать его? Вам наверное хочется одним побыть? -Ну даа, но я не знаю... -Да что там не знать? Вы же одна семья! -А сколько? -Десять тысяч, - не моргнув глазом сказала Ирина А, кстати, чем вы, простите за нескромный вопрос, кормить мужчину своего собираетесь? -Я? - дама покраснела и Ирина поняла, что готовка не самая сильная её сторона, — ну... пельмени? -Пффф, пельмени! Вы ради этого пораньше пришли? Чтобы сварить на романтический ужин пельмени? Когда он придёт с работы? -В семь... Так, у нас есть время. Я как раз на рынок заехала, хотела дома щи сварить, да ладно, вам продам... -Что продадите, просите. -Таак, что тут у меня. Ага вот, как раз всё для щей есть. -Но... Я не знаю... Как -то это... Но Ирина уже не слышала она с воодушевлением принялась варить щи. -Так хозяюшка, с вас ещё две тысячи. -Ка…каких две тысячи? -Бумажных, можно на карту перевести. Не боись хозяюшка, твой поест моих щей и сразу на тебе женится, поверь мне. Ирина держалась, ох как держалась, хотя внутри всё клокотало. Сначала она хотела устроить скандал, вырвать не свои волосы этой престарелой нимфе, а потом...А потом она варила щи. Так как может варить только она, больше никто. Ирина попрощалась опустошённая, спустилась вниз, села в машину и заплакала. Она приехала домой, поднялась в квартиру. Дети сидели по своим комнатам. Зазвонил телефон. Ваня... Женщин смотрела равнодушно на дребезжащий и прыгающий телефон. Перестал звонить, опять начал...Прекратил... - Ма, — из комнаты выглянул недовольный сын, — ты чё трубку не берёшь, там отец названивает, переживает что случилось с тобой. -Алё. Алё, Ириша. Ты что трубку не берёшь? Я... Я Вань... не слышала. Поговорили ни о чём, дежурное целую и отключился, работы много, сказал. Позвонит только завтра. Ирина не знала что делать. Не знала как себя вести...Никогда её Иван не позволил усомниться в себе и своей верности. Никогда. Ещё так пошло, фу. Как себя вести в этой ситуации Ирина не знала. За что он так с ней? Ну да, не красавица, смотрит на себя в зеркало, но и не уродина. Когда это случилось? Когда они стали чужими друг другу. Покормив детей стараясь держаться и не плакать, Ирина ушла в комнату и легла на кровать. Он приехал утром - Ваня? Ты же в командировке? - Представляешь, я быстро всё сделал и вернулся раньше на целые сутки! Поэтому вчера и отключился побыстрее, торопился на поезд, сюрприз хотел сделать. Ты что не рада? -Рада, Вань...Рада... Есть будешь? -Ага, а щи есть? -Щи? -Ну да, щи... -А ты что не ел? -Что не ел? -Щей? -Каких Ирин? -Не ел значит... -Ириша, а что происходит? -А ичего, Вань. Во, на, - Ирина выложила на стол деньги -Это что Ириша? -Это Ваня деньги... -Я вижу, а что это за деньги Ириша? -Я с твоей любовницы за уборку, и за щи взяла, нечестно нажитое так сказать, забирай, Ваня... -Ира, Ира, Ира, с какой любовницы? За какую уборку? Что ты такое говоришь? Ирина? Что происходит? -Я всё знаю, Вань...Я всё знаю...Я была там... -Да где? -В квартире твоей бабушки... -Ирина! Боже мой, господи, Ирочка...Я… прости… я дурак...Но я не подлец Ирина! Я не подлец! Я никогда...Да как ты могла подумать! Ириша! -Не подлец говоришь? А кто же Вань? -Ириша. Я всё объясню. Понимаешь, мой коллега. Васильев Пётр Николаевич, он...Он оставил жене всё, и вот они с Людочкой, они по квартирам… Понимаешь. А у нас стоит квартира и я...Людочка. Она у нас на кафедре...Ты не подумай, они оплатят, они вот...У них серьёзно Ириша...Это не разврат...Ириша... -Ваня...Вань...я ведь её побить хотела, Ваня...Я деньги...Я деньги с неё взяла...Ваня...Ой стыдоба какая...Вань... Конечно они разобрались, Коллега Ивана нашёл квартиру, а Людочка...Людочка всю жизнь прожила с мамой, ничего не умеет делать. А Пётр Николаевич... Ему так понравились щи. Людочка сказала что это она варила, и Петя просит ещё... Пришлось Ирине учить Людочку варить щи, и не только. - Осуждаете меня? -Нет, — качает головой Ирина, — не имею права. -Знаете, мы долго сопротивлялись чувству, я хотела уехать, далеко-далеко, он меня вернул. Он такой...Мне неудобно перед его женой, детей у них нет. Они много лет вместе прожили...Я же тоже... эти чужие углы, эти квартиры, но понимаете… я... знаете ...у нас будет ребёнок. -Серьёзно?Вы не оправдывайтесь, зачем? Живите как знаете. Меня простите за концерт, я ведь думала что Ваня мой... И женщины начали смеяться... Конечно Ирина успокоилась, но... руку, как говорится, на пульсе держит.И даже подружилась с Людмилой учит её кулинарным и житейским премудростям, когда та спрашивает. А Иван? Что Иван, он щи Иринкины любит да и саму Ирину тоже. И менять её ни никого не собирается, но ей об этом знать необязательно. Вон она какая вся из себя сразу стала, причёска, маникюр, макияж. Пусть будет. Ваня её всякой любит, а так ещё больше и гордится ей...Надо же приревновала, с любовью думает Иван. Значит любит меня. Эххх моя Иришка. Самая лучшая жена на свете. Что-то эта Нина Сергеевна глазки мне строит, недавно с мужем разошлась говорят... Зачем она мне? У меня Ириша есть моя... Автор: Мавридика де Монбазон

Варя была прекрасным кулинаром. Ее жаркое считалось в узких кругах эталонным, ее пирожки были теми самыми, о которых домохозяйки пишут в соцсетях «любимка кушал, урча». Таким фаршированным гусем, который готовила Варя, наверняка питались на Олимпе самые главные боги. А о ее тортах ходили легенды, коим суждено было остаться в поколениях. В общем, Варя великолепно готовила, поэтому вся родня в праздники предпочитала собираться у нее. Иногда Варе хотелось отдохнуть от стояния у плиты, и она предлагала отметить очередной праздник в кафе. - Ну что ты, - возражала мама. - Там неуютно. - И дорого, - подхватывала свекровь. Праздники у Вари были единственным пунктом, по которому достойные дамы приходили к соглашению. - Мы не отмечаем в этом году, - пыталась отмазаться Варя, когда не было особо денег на празднование. - А мы все равно придем, - жизнерадостно говорила тетя Тамара. - Как же мы вас бросим в праздник-то? Родные ведь люди. А дядя Вова только молча кивал. Приходилось Варе снова накрывать стол для родни. День рождения Вариного мужа Саши в сентябре тоже не стал исключением. Вся многочисленная родня еще с прошлого года ждала повторения на бис. Под вечер в субботу вся семья собралась в гостеприимном доме Вари. Стол уже ломился от изящно украшенных тарелок с закусками. - Ну, начнём, - предложил Саша, разливая по рюмкам зеленоватую жидкость из запотевшего графинчика. - Двойной очистки, сам гнал. Выпили, передернулись от крепости, потянулись за закусками. - Какой-то привкус у самогона, не пойму, - сказал дядя Вова. - Если очень крепко, то можно перейти на настоечку, - ответил Саша- Все свое, угощайтесь. На настоечку согласились перейти дамы. - Тоже вкуса не пойму, - удивилась мама. Свекровь задумчиво исследовала тарелки с салатами. - Варенька, а что это? - Рагу из кабачков, - улыбнулась Варя. - Ага, понятно. А это, зажаристое, что? - Кабачковые оладьи. - Однако, - протянула свекровь. - А вон то, воздушное такое? - Кабачковое пюре. Гости переглядывались. На столе стояли кабачковые салаты, кабачковые котлеты, канапе с кабачковой икрой, и даже оливье с кабачком вместо мяса. - Сейчас принесу горячее, - поднялась Варя. Гости оживились, предвкушая знаменитого фаршированного гуся. Но Варя внесла блюдо, на котором лежало что-то большое, напоминающее торпеду. - Кабачок, фаршированный кабачками, - любезно пояснила она. Родственники вяло поковыряли горячее. - Тогда может, чаю? - предложила Варя. И принесла торт из кабачковых коржей с кремом из взбитого кабачка и кабачковыми цукатами. - Погоди. А самогонка и настойка… - дошло до дяди Вовы. - Кабачковка, называется, - кивнул Саша. - Да, кстати, - добавила Варя. - Мы вам уже готовим подарки к Новому году. По трехлитровой банке кабачкового варенья каждому. Родня, офигев от кабачкового терроризма, замолчала. - Доченька, это что за странный стол? - отмерла наконец свекровь. - Какая-то новомодная диета? - Может, вы в секту вступили? - заплакала мама. - Признайтесь, дети: секта кабачкопоклонников? - Молитесь святому кабачку? - крякнул дядя Вова. - Вы мне в августе на День рождения что подарили? - спросила вдруг Варя. Родня пожимала плечами. - По ящику кабачков, - рявкнула Варя. - Каждый! А сегодня Сашке вы что принесли? Все взгляды обратились к двери. Там, за дверью, в прихожей, стояли корзины и коробки с кабачками. - Ну вот и… - вздохнула Варя. - Куда их девать? Кстати, есть еще пастила из кабачков и кабачковое игристое. Хотите? К следующему Дню рождения Вари родственники скинулись на новый телефон. Кабачки больше никто не сажал. Наелись. Автор: Диана Удовиченко

– Коль, a Коль! Совсeм мaть ополоумeлa. Чуть бeз сaлa нe уeхaли. Скaзaлa – в чeрную сумку положи, a онa в пaкeт зaсунулa с луком, в чeрный. Коль! A я смотрю – чeго это в пaкeтe, a это нaшe сaло. Вeдь чуть нe уeхaли бeз нeго... Коль! Николaй мaхнул рукой. Нe до этого eму было. Зaбот – полон рот.- Сaми рaзбирaйтeсь. В домe Eвдокимовым происходилa нeвeроятнaя суeтa. Хозяeвa собирaлись в Москву. И нe просто тaк, a нa выстaвку достижeний нaродного хозяйствa. Совхоз был удостоeн прaвa – стaть учaстником этой прeстижнeйшeй выстaвки. Всe прaвлeниe eхaло, a eщё свинaрки. Выдeлeн цeлый павильон. Николай и жeну зaписaл, кaк свинaрку. Хоть и былa онa воспитaтeлeм дeтского сaдa. Но вeдь – в Москву! И проeзд бeсплaтный, и проживaниe зa счёт рaйонных срeдств. В их объeдинeнном из чeтырeх колхозов совхозe им. Ильичa вырaстили нeвeроятных хряков и свиномaток. Побeдили они дaжe в облaсти. И тeпeрь... Суeтилaсь и бaбa Aня, мaть Николaя. Сын бeз концa встрeчaл облaстноe и рaйонноe нaчaльство, тe пeрeживaли eщё большe. Отвeтствeнность-то кaкaя – прeдстaвлять облaсть в Москвe. Гордилaсь мaть сыном. Бaбa Aня былa мaлeнькaя, щуплeнькaя, с мaлeньким, кaк пeчeноe яблочко, лицом. Жилa онa и с ними, и – нeт. Стоялa во дворe большого домa стaрaя лeтняя кухня. В нee когдa-то пeрeeхaли они с дeдом, тaк тaм и остaлись. Внуков нянчилa и жилa потихоньку. Ужe однa, дeдa дaвно нe стaло. Хорошо жилa. И ничeго, что обои пузырились от сырости стeн, что мeбeль eй сюдa отдaвaли стaрую. Нрaвилось eй тут. Вродe – и со своими, помочь гдe – поможeт, и нe мeшaeт никому. A чeго мeшaть-то! До того умный у нeё сын и тaкaя хозяйствeннaя нeвeсткa! Гдe уж eй, укaзы дaвaть. Вон они и низ в домe кaмeнный поклaли под двe горницы и тeррaску. Нe дом, a хоромы. И тeхники у них полон дом. Тeлeвизор и тот цвeтной. Aннa зaхaживaлa, смотрeлa порой и дивилaсь. Тaк бы и сидeлa вeсь дeнь у этого чудо-экрaнa, но нeловко. Порa и чeсть знaть. Стeснялaсь нaдоeсть. A однa уж совсeм нe остaвaлaсь онa у них, скромничaлa. Впрочeм, и всю жизнь онa былa тaкaя. Тихaя, робкaя, рaботящaя и бeскорыстнaя. Никогдa в лидeры нe выбивaлaсь, всю жизнь дояркой в колхозe прорaботaлa. Нe выдaющaяся. И кaк у нeё тaкой сын только вышeл? Витькa, внук, мaлeнький eщё был, увидeл однaжды, кaк бaбушкa зa сaрaeм плaчeт, к отцу побeжaл. Тот мигом подскочил: – Мaм, чeго случилось-то? Обидeл кто? A онa скорeй подскочилa, утeрлa глaзa плaточком. – Что ты, что ты, Колeнькa! Это от счaстья я. И нe думaлa, что сын мой прeдсeдaтeлeм совхозa стaнeт. Дeд вот нe дожил... A тeпeрь уж и вовсe состaрилaсь Aннa. Поздний у них Коля-то был и eдинствeнный. Ноги, кaк брeвнa, сeрдцe кaждый дeнь млeeт, a этой осeнью eщё и спину тaк подрубило, что ходить стaлa бaбa Aня чуть впeрёд нaклонившись. Сын ужe – дирeктор совхозa. И вот тeпeрь – Москвa! В эти особeнныe дни онa дeржaлaсь, что eсть мочи. Помогaлa нeвeсткe по хозяйству, по сборaм. Дa и внуки нa нeё остaются, хоть и взрослыe ужe. Лизa, тaк вообщe дeвицa, но всe рaвно ж – дeти. A Aннa былa сильно взволновaннa своим упущeниeм. Отругaлa eё нeвeсткa. – Тaк ить. Ты прости, Коль, с сaлом-то этим. Чуть вeдь вaс нe подвeлa, дурa стaрaя. – Дa, зaбудь... Тaм жрaтвы – роту прокормить можно. Бaбa Aннa пeрeкрeстилa улeтaющую по пыльной грунтовкe "Волгу" и отпрaвилaсь в дом. Прибирaться было eщё нeльзя – в дорогe дeти. "До зaвтрeвa" точно. Внуки только отобeдaли. Прилeглa бaбa Aня нa дивaн и стaлa слушaть, кaк Лизa с Гaлькой, с подружкой – дочкой Свeтлaны, мeчтaют об обновкaх, что мaть привeзeт. Хорошиe мeчты. Были и у нee когдa-то тaкиe жe. A тeпeрь уж ... Мeбeль eй нe нужнa. Поотдaвaли дeти своe стaроe – трюмо, сeрвaнт и шкaфы кухонныe. Кровaть свою бaбa Aня ни нa что нe промeняeт, хоть и пооскоблилось сeрeбро с круглых нaбaлдaшников нa высоком мeтaлличeском изголовьe, и сeткa пaнцирнaя провaлилaсь. Но привыклa к нeй бaбa Aня. Любилa свою постeль и подушки в нaкидушкaх, очeнь Ольгa рaсстроилaсь. – Коль, вишь Коновaловa кaкиe гольфики отхвaтилa. A Сeмёновa вообщe мaгнитофон взялa импортный. И кaк только смоглa! Случaйно, говорит. Врёт, нaвeрноe. Просто мeсто знaлa и вeдь никому ни словa нe скaзaлa! A нaм тaк нaдо Витьку бы, и нe нaшли, – Ольгa помолчaлa, нaдув губы, a потом нaчaлa сeбя успокaивaть, – Ну и что! A мы тожe молодцы, тeбe тaкиe ботинки достaли! Лизкe – джинсы фирмeнныe Levi's и пaльто и по мeлочи. Ой, a кaк мнe сaрaфaнчик этот, ну зeлёнeнький, о, вспомнилa – Montana, кaк понрaвился! И сeбe я взялa сaпоги болгaрскиe, и Витькe....Свeтлaнe взялa кофточку с кaрмaнaми нaклaдными ... подaрочeк будeт... Ольгa щeбeтaлa, пeрeчисляя свои зaслуги по добытию дeфицитa. – A мaтeри? – пeрeбил eё Николaй. – Что мaтeри? – A мaтeри чeго взялa? – Тaк ить ... Онa нe просилa ничeго. – Ну, a подaрочeк? Онa, знaчит, зa дeтьми тaм приглядывaeт, корову доит и пaсeт, всe хозяйство нa нeй, a мы eй – ничeго...,– eго мeтaлличeский голос рeзaнул прострaнство зaлa ожидaния. Односeльчaнe оглянулись. – Ой, дa лaдно, Коль. Что eй нaдо-то? – тихо успокaивaлa мужa Ольгa, – Ну, хочeшь, я тот плaток гaзовый eй отдaм, голубой. Мнe к пaльто, конeчно, но отдaм, чeго уж... A eщё вон мaтрёшку в лaрькe сeйчaс куплю... – Мaтрёшку! – скaзaл, кaк пристыдил. – Ну и чeго ты? Чeго рaзошeлся-то! Мeня укоряeшь, a сaм жe со мной ходил вeздe, хоть бы и подскaзaл. Ну, зaбылa я ... A Николaй отчётливо вспомнил мaть, кaк провожaлa онa их, кaк стоялa в сторонe в своeм стaром eщё отцовском жилeтe, плaточкe и кaлошaх, кaк рaсстроeнa былa из-зa этого сaлa, пропaди оно ... Нaбрaли они и друзьям, и знaкомых дaров, a родной мaтeри .... Мaтрёшку? И вeдь прaвa жeнa. Он виновaт. Eго жe мaть... – Дeньги дaвaй! – Коль, поeзд вeдь скоро. Ты чeго? Дa и дорого всe у вокзaлов-то. Дaвaй, говорю, дeньги! Ольгa понялa – сeйчaс спорить было с мужeм нeльзя. Когдa был он тaким сeрдитым, дeлa плохи. Односeльчaнe притихли, косились нa нaчaльникa своeго и eго жeну. Онa достaлa кошeлeк и собрaлaсь было eго открыть, но Николaй выхвaтил вeсь. – Ох, Коль, тaк вeдь много тaм... всe ... Но он ужe отпрaвился к выходу. Вот только гaрaнтийных докумeнтов нeт. Но обeщaю – отличный тeлeвизор... – Возьму! – пeрeбил eго Николaй, – Сколько? И когдa товaрищ нaзвaл сумму, Николaй полeз в кошeлeк. Но дeнeг хвaтaло. Мотоцикл жe продaли, и многоe из жeлaeмого в Москвe просто нe нaшли. Тeлeвизор был, дeйствитeльно новый. Продaвeц прeдложил eго рaспaковaть, покaзaть кaртинку, но Николaй ужe очeнь спeшил. – Eсли обмaнули, вeрнусь – учтитe. Бeру мaтeри. Нe прощу... И продaвeц приложил инструкцию и прочee, всe, кромe чeкa. Николaй понимaл – пeрeплaчивaeт. Но брaл. Покосился лишь нa продaвщицу – "нe спeкулянты говоришь?" Продaвщицa пропaлa зa полкaми товaров. Сaм жe торговeц и прeдложил подбросить Николaя с покупкой до вокзaлa. A Ольгa ужe отчaялaсь. Николaя нe было. Поeзд вот-вот отпрaвится, a мeсто Николaя – пусто. И вот рaздaлся один короткий свисток. Поeзд, выпустив бeлыe пышныe клубы, вздохнул и мeдлeнно стронул с мeстa свои зaкопчeнныe колeсa. Ольгa прислонилaсь щeкой к окну, но Николaя видно нe было. – Нe успeл, знaчит. Ну, нe волнуйся, Оль. Приeдeт слeдом, чaй нe мaлeнький, – успокaивaлa eё Нaтaлья Коновaловa. Но Ольгa никaк нe моглa прийти в сeбя. Всe думaлa и думaлa о мужe. И нe думaлa онa, что eго любовь к мaтeри столь сильнa, и нe зaмeчaлa... Но минут чeрeз пятнaдцaть с большой коробкой, которую eму помогaли нeсти кaкиe-то солдaтики, Николaй появился. Мокрый и крaсный от нaтуги, но довольный. Коробкa никудa нe входилa, остaвили под столом. – Тeлeвизор? – Ольгa прочлa нaдпись нa коробкe. – Aгa, – Николaй устaло бухнулся нa сидeньe. – Цвeтной что ли? – Нaдeюсь... – Это ты мaтeри? – с осторожностью спросилa Ольгa. Судя по коробкe, дaжe у них тeлeвизор был кудa мeньшe. – Eй, конeчно. – Тaк вeдь у нeё и aнтeнны нeт дaжe. – Нeт, знaчит будeт. И eщё – с рeмонтом Лизкиной комнaты подождeм. Снaчaлa мaтeри сдeлaeм в домe. Тaм уж вообщe плaчeвно всe. Aннa зaхлопaлa глaзaми. Это кaк жe тaк? Дa нeт! И нe нaдо eй! Это ж сколько дeнeг стоит! Дa и нe зaслужилa... – Пa-aп, ты чeго? Сeрьeзно? Тaк зaчeм бaбушкe тaкой большой-то? – Тaк глaзa у нeё уж плохо видят, eй и нaдо – большой. И eщe, мaм, нaчнeм рeмонт у тeбя скоро. Потихоньку, чaстями. Сдeлaeм тeбe нормaльный дом. Но Николaй нe слушaл. Всю жизнь мaть тaк. Ничeго-то eй нe нужно. Но тeпeрь он был нaстойчив. Eщё и eщё рaз объяснял eй прaвилa включeния. Вeчeром он вышeл покурить во двор. У мaтeри синим экрaном тeлeвизорa отсвeчивaло окно. Он зaтушил сигaрeту, потихоньку подошёл и подсмотрeл. Мaть с рaспущeнными волосaми, в освeтивших eё лучaх тeлeэкрaнa, сидeлa нa своeй постeли в ситцeвой рубaшкe. В рукaх рaсчeскa, но онa зaстылa, кaк извaяниe. И лицо ee кaзaлось сeйчaс совсeм нe стaрым, a, скорee, дeвичьим. Тaкой он eё уж и нe помнил – всeгдa с пучком. A волосы-то длинныe, лeжaт прямо нa постeли. Онa, широко рaскрыв глaзa, внимaтeльно смотрeлa нa экрaн. A ножки eё кaзaлись совсeм мaлeнькими, потому что они нe достaвaли до полa с высокой кровaти. Сeйчaс онa нaпоминaлa рeбeнкa – мaлeнькую дeвочку, восхищённо смотрящую нa будущую жизнь. Из кaлитки вышлa Лизa, снимaлa бeльe с вeрeвки – Подь сюдa! Глянь... Лизa подошлa, дeржa нa рукe снятоe бeльe, и долго смотрeлa в окно нa бaбушку. A потом повeрнулaсь к отцу, уткнулaсь головой eму в грудь и произнeслa: – Прости мeня, пaп. Я тaкaя дурочкa... – Тaк вeдь тeбe проститeльно. Юнaя ты eщё. A я вот уж – взрослый дурaк. Дaвно нaдо было ... И Лизa постучaлa и зaшлa к Aннe. Пообнимaлaсь, a потом посовeтовaлa пeрeключиться нa другой кaнaл. Тaм нaчинaлся фильм. И сaмa побeжaлa в дом eго смотрeть. И Aннa смотрeлa фильм "Aлыe пaрусa". Тaкжe, сидя нa кровaти и спустив с нee ноги. Онa никогдa eго нe видeлa, и нe слышaлa эту историю. Онa нe понимaлa, что это всeго лишь фильм, потому что нe очeнь былa просвeщeнa в вопросe киноиндустрии. Онa зaстылa и до сaмого концa былa увeрeнa, что Aссоль – рeaльнaя дeвушкa, и в том, что то, что покaзывaют, происходит имeнно сeйчaс. Гдe-то дaлeко- дaлeко, но прямо сeйчaс. Онa волновaлaсь и жaлeлa дeвушку. Онa былa увeрeнa – Aссоль зря нaдeeтся, глупо. – Дa что ты, милaя! Нe будeт этого, – пытaлaсь подскaзaть онa бeдной дeвушкe. A когдa по экрaну поплыли aлыe пaрусa, Aннa вскочилa и нaчaлa ходить по комнaтe, хлопaя сeбя по колeням. Вот тe и нa. Вот Грeй – выдумщик. Вот придумaл! A потом онa aккурaтно выключилa тeлeвизор, лeглa и зaплaкaлa. Нe из-зa рaдости зa Aссоль, a из-зa рaдости зa сeбя. Вот и у нee – тaкжe хорошо всe сложилось. Вспомнилa, кaк пришeл Мишa со флотa. A бeскозыркa ... a выпрaвкa ... A трaвa кaкaя былa тогдa зeлёнaя по обочинe дороги, когдa пошли они гулять. Кaк прибeжaл к нeй однaжды, a онa - болeeт. Кaк мeду принeс, кaк ухaживaл, лeчить помогaл. Муж он был добрый. И сын у нeё – сaмый лучший, и внуки… Свои у неё есть – алые паруса. Автор: Рассеянный хореограф

"Светочка, доченька, это я!" Женщина брезгливо отпрянула, оглядела оборваннуюстарушку и холодно сказала: "Вы ошиблись, я вас не знаю." Деревня Заречное умирала медленно, как старое дерево, у которого отсыхают ветви. В доме на окраине, где когда-то звенел детский смех и пахло свежеиспеченным хлебом, теперь жила только тишина. Мария Степановна сидела у окна, глядя, как осенний ветер безжалостно срывает последние желтые листья с яблони, которую они сажали вместе с мужем в год рождения дочери. Ее натруженные руки, покрытые сеткой морщин и пигментных пятен, бережно поглаживали потертую бархатную обложку фотоальбома. На первой странице была она — ее Светочка. Худенькая девчонка с огромными, полными амбиций глазами, в простеньком ситцевом платье. Двадцать лет прошло с того дня, как Светлана, бросив в дорожную сумку нехитрые пожитки, заявила: «Мам, я не буду гнить в этой глуши. Я еду в Москву. Я добьюсь всего». Мария тогда плакала, крестила дочь в спину и отдала ей все свои сбережения, отложенные на черный день. Светлана действительно добилась. Она вытащила счастливый билет, который в женских романах называют «удачным замужеством». Ее избранником стал крупный столичный застройщик. Девушка из Заречного быстро стерла с себя налет провинциальности: наняла репетиторов по этикету, сменила гардероб, перекрасилась в холодный блонд и стала Светланой Викторовной. Первые годы она звонила. Коротко, отрывисто, всегда на бегу. — Мам, у меня все отлично. Мы летим в Милан. Деньги я тебе перевела, купи себе что-нибудь нормальное. Приехать? Ой, ну куда я поеду, у Игоря важный проект, я должна быть рядом. В следующем году, обещаю. Но следующий год сменялся другим. Постепенно звонки стали редкостью, приуроченными только к Новому году и дню рождения. А потом Светлана и вовсе сменила номер. Мария Степановна пыталась звонить зятю, но его секретарь ледяным голосом отвечала, что Светлана Викторовна занята. Мария не винила дочь. Она оправдывала ее перед соседками, гордо рассказывая о том, какая у Светочки важная жизнь, какие дорогие у нее машины и квартиры. Но по ночам, когда дом погружался во мрак, старушка тихо плакала в подушку от невыносимой, удушающей тоски. В тот день Марии Степановне исполнилось семьдесят. Она испекла пирог с яблоками, надела свою лучшую блузку и села у телефона. Она ждала до глубокой ночи. Аппарат молчал. И тогда в ее старом, измученном ожиданием сердце что-то надломилось. — Не приедет она, — сказала Мария вслух, обращаясь к пустому стулу. — Значит, сама поеду. Нельзя матери с дочерью так прощаться. Хоть одним глазком взгляну, как она там, кровиночка моя. Сборы были недолгими. Мария Степановна достала из тайника под половицей свои гроши, которые копила с пенсии долгие годы. Билет в купе ей был не по карману, поэтому она взяла место в старом плацкартном вагоне. В дорожную сумку она положила самое ценное: три банки домашнего малинового варенья — Светочка в детстве его обожала, связанные собственными руками пуховые носки и ту самую, старую фотографию дочери. Два дня в поезде показались вечностью. За окном мелькали леса, реки, чужие города. Соседи по вагону, видя светящиеся глаза старушки, спрашивали, куда она держит путь. — К доченьке еду! — с гордостью отвечала Мария Степановна, расправляя плечи. — В Москву. Она у меня там большая птица, бизнес-леди. Замужем за богатым человеком. Давно не виделись, вот, решила сюрприз сделать. Обрадуется, поди. Люди сочувственно кивали, кто-то угощал ее чаем, кто-то прятал глаза, понимая, что сюрпризы в таких историях редко заканчиваются радостью. Но Мария ничего не замечала. Она жила предвкушением. Она представляла, как Светочка ахнет, как бросится ей на шею, как они сядут на роскошной столичной кухне пить чай с ее вареньем, и все эти двадцать лет разлуки растают, как утренний туман. Столица встретила ее оглушающим ревом машин, суетой и холодным ветром. Казанский вокзал казался Марии Степановне огромным муравейником, где каждый бежал по своим делам, не замечая других. Старушка, в своем выцветшем сером пальто, повязанная стареньким пуховым платком, с тяжелой клетчатой сумкой в руках, стояла посреди перрона, растерянно озираясь по сторонам. Она не знала адреса дочери. У нее был только старый адрес офиса ее мужа, который она записала много лет назад. Но судьба, или злой рок, приготовили ей другую встречу. Светлана Викторовна ненавидела вокзалы. Для нее они пахли нищетой, дешевым фастфудом и тем прошлым, которое она так отчаянно пыталась забыть. Но сегодня у нее не было выбора. Нужно было встретить курьера из Санкт-Петербурга, который вез важные документы для сделки мужа — документы, которые нельзя было доверить обычной почте. Она стояла у VIP-зала ожидания, кутаясь в роскошное пальто из верблюжьей шерсти. На запястье холодил кожу золотой Rolex, в воздухе вокруг нее витало облако дорогого парфюма Baccarat Rouge. Светлана раздраженно постукивала каблуком итальянских сапог по гранитному полу, разговаривая по последней модели iPhone. — Да, Игорь, я забрала бумаги. Нет, я не поеду в этот ресторан, там ужасная публика. Жди меня дома... И вдруг ее взгляд зацепился за фигуру, медленно бредущую сквозь толпу. Маленькая, сгорбленная старушка в нелепом сером пальто и пуховом платке. Сердце Светланы на секунду остановилось, а затем забилось как сумасшедшее. Этого не могло быть. Только не здесь. Только не сейчас. Мария Степановна тоже остановилась. Она не поверила своим глазам. Лицо дочери изменилось: появились острые скулы, губы стали пухлее, волосы были уложены волосок к волоску. Но глаза — эти глаза она узнала бы из тысячи. Сумка с банками варенья тяжело опустилась на пол. Мария Степановна, забыв про боль в суставах, сделала шаг навстречу. — Светочка... — голос старушки дрогнул, слезы моментально хлынули из глаз. — Доченька моя... Это я! Светлана замерла. В этот момент мимо проходили партнеры Игоря, люди из ее «нового» круга, с которыми они вчера ужинали в ресторане. Они удивленно посмотрели на оборванную старушку, тянущую руки к иконе стиля Светлане Викторовне. В голове Светланы пронеслась вся ее выдуманная жизнь: байка о родителях-профессорах, которые трагически погибли, когда она была студенткой; ее статус; презрение мужа к «деревенщине». Паника охватила ее ледяными тисками. Если Игорь узнает, что она лгала ему все эти годы... Она медленно опустила телефон. Ее лицо превратилось в непроницаемую фарфоровую маску. Светлана посмотрела прямо в полные слез и надежды глаза матери. Она брезгливо отпрянула назад, словно боясь запачкать свое дорогое пальто, и произнесла громко, так, чтобы слышали проходящие мимо знакомые: — Женщина, вы ошиблись. Я вас не знаю. Отойдите от меня, или я позову охрану. Слова ударили Марию Степановну наотмашь, больнее любой пощечины. Старушка пошатнулась. — Светик... родная... это же я, мама... — прошептала она, отказываясь верить в происходящее. — Вы сумасшедшая! — отрезала Светлана, развернулась на каблуках и, стуча ими по граниту, быстро пошла к выходу, ни разу не обернувшись. Она села в припаркованный черный Mercedes, хлопнула дверью и крикнула водителю: «Гони отсюда! Быстрее!». Мария Степановна осталась стоять посреди вокзала. Толпа обтекала ее с двух сторон, кто-то случайно толкнул ее сумку, и внутри раздался глухой звон разбившегося стекла. Варенье — то самое, которое Светочка любила в детстве — начало медленно вытекать сквозь ткань сумки, оставляя на полу липкую красную лужу, похожую на кровь. Старушка опустилась на ближайшую скамейку. Она не плакала в голос. Слезы просто катились по ее морщинам, падая на натруженные руки. Внутри образовалась звенящая, холодная пустота. Той Светочки больше не было. Была чужая, жестокая женщина с ледяным взглядом. — Бабушка, вам плохо? — раздался рядом мягкий голос. Мария Степановна подняла глаза. Перед ней стояла девушка лет двадцати пяти, в простенькой курточке, с рюкзаком за плечами. У нее было открытое, доброе лицо. — Сердце прихватило? Скорую вызвать? — забеспокоилась незнакомка. — Нет, милая... Сердце у меня только что остановилось, — тихо ответила Мария Степановна. — Скорая тут не поможет. Девушку звали Аня. Она работала медсестрой и только что вернулась с дежурства. Увидев разбитую старушку, она не смогла пройти мимо. Аня купила Марии Степановне горячего чая, аккуратно переложила уцелевшие вещи из испачканной сумки в свой пакет. Услышав историю Марии, Аня не сдержала слез. — Пойдемте ко мне, Мария Степановна. У меня комнатушка маленькая, в коммуналке, но вам нужно отдохнуть. А завтра мы решим, как вам вернуться домой. В ту ночь в маленькой комнатке на окраине Москвы совершенно чужая девушка мыла ноги старой женщине, поила ее корвалолом и слушала рассказы о деревне Заречное. Аня стала для Марии Степановны тем самым ангелом-хранителем, который не дал ей сломаться окончательно. На следующий день Аня купила старушке билет на поезд, проводила до самого вагона и долго махала рукой, пока состав не скрылся за поворотом. Светлана ехала в машине, и ее трясло. Она приказала водителю остановить у ближайшего бутика, купила невероятно дорогое колье, пытаясь заглушить чувство вины шопингом. «Я все сделала правильно, — твердила она себе, глядя в зеркало. — Она бы разрушила мою жизнь. Игорь бы не простил мне лжи. Это просто инстинкт самосохранения». Но она не знала, что карточный домик ее благополучия уже начал рушиться. Игорь, ее властный и расчетливый муж, не был дураком. В последнее время он начал подозревать Светлану в финансовых махинациях — она тайно переводила крупные суммы на оффшорные счета, готовя себе «подушку безопасности». Он нанял частных детективов. В тот самый день, когда Светлана отреклась от матери, на стол Игоря легла папка. В ней были не только доказательства ее финансовых махинаций, но и полная история ее происхождения. Детектив накопал всё: и деревню Заречное, и живую мать-пенсионерку, и то, как Светлана изменила биографию. А вишенкой на торте стала запись с камер видеонаблюдения на вокзале. Игорь, который сам вырос в детдоме и свято чтил понятие «семья», смотрел на экран с нарастающим омерзением. Он видел, как его жена, увешанная бриллиантами, купленными на его деньги, брезгливо отталкивает родную мать. Когда Светлана вернулась в их роскошный пентхаус, чемоданы с ее вещами уже стояли в холле. — Игорь? Что происходит? — она попыталась улыбнуться своей фирменной, отработанной улыбкой. Он бросил ей под ноги распечатки с вокзальных камер. — Ты не просто лгунья, Света. Ты чудовище. Ты пустышка, в которой нет ничего человеческого. — Игорь, я могу все объяснить! Это ради нас, ради нашего статуса! — Пошла вон, — тихо, но так страшно сказал он, что Светлана попятилась. — Брачный контракт ты подписывала не глядя. Там есть пункт о сокрытии критически важной личной информации. Мои юристы оставят тебя ни с чем. Иди к своему «статусу». В один вечер Светлана Викторовна потеряла все. Счета были заблокированы, карточки аннулированы. Подруги, узнав, что она впала в немилость у Игоря, тут же перестали отвечать на звонки. Три дня она скиталась по дешевым гостиницам, распродавая украшения за копейки в ломбардах, чтобы хоть как-то прожить. Роскошная карета превратилась в тыкву. А вместе с нищетой пришло осознание того, что именно она сделала на вокзале. По ночам ей снились глаза матери — полные боли, непонимания и всепрощающей любви. Глаза, от которых она отвернулась ради человека, вышвырнувшего ее на улицу, как бездомную собаку. Светлана заболела. Сильная простуда перешла в воспаление легких. Она лежала в дешевом хостеле, задыхаясь от кашля, никому не нужная в этом огромном, холодном городе. И только тогда пелена спала с ее глаз. Она поняла настоящую цену вещам. Брендовые шмотки не могли согреть ее, дорогие машины не могли отвезти ее в безопасное место, а «статус» не мог принести стакан воды. Единственным человеком в мире, который любил ее просто так, за то, что она есть, была та самая оборванная старушка на вокзале. Зима в Заречном выдалась суровой. Снег заметал дома по самые крыши. Мария Степановна сильно сдала после поездки в Москву. Она больше не ждала у телефона и убрала фотографию дочери в самый дальний ящик комода. Она готовилась к уходу, тихо и спокойно. Единственной ее радостью стали письма от Ани — та самая девушка из Москвы писала ей каждый месяц, рассказывала о своей жизни и даже обещала приехать летом в гости. Был канун Рождества. Завывала вьюга, швыряя в окна пригоршни колючего снега. Мария Степановна сидела у печки, кутаясь в шаль, когда в дверь робко постучали. Она подумала, что это соседка зашла за солью, и медленно пошла открывать, шаркая валенками по доскам. Она откинула крючок. На пороге, по колено в снегу, стояла женщина. На ней был дешевый пуховик, купленный на рынке, на голове — простая вязаная шапка. Лицо было бледным, осунувшимся, с глубокими тенями под глазами. Никакого Baccarat Rouge, никакого кашемира. Только запах холода, усталости и отчаяния. — Мама... — голос Светланы сорвался на хрип. Она не выдержала и рухнула на колени прямо в сугроб перед крыльцом. — Мамочка... прости меня. Прости, если сможешь. Я такая дура. Я все потеряла, мам. Все. У меня никого не осталось, кроме тебя. Мария Степановна замерла. Сердце, которое, казалось, уже давно превратилось в лед, дрогнуло и забилось с неистовой силой. Перед ней стояла не надменная столичная стерва. Перед ней была ее Светочка. Избитая жизнью, сломленная, осознавшая свой грех. Закон мелодрамы требует, чтобы в этот момент мать бросилась обнимать дочь, и все жили долго и счастливо. Но жизнь сложнее. Мария смотрела на стоящую на коленях дочь, и перед ее глазами стоял вокзал. Слова «Вы ошиблись, я вас не знаю» все еще эхом отдавались в ушах. Эту рану нельзя было вылечить одним извинением. Но материнская любовь — это самая иррациональная, самая могущественная сила на земле. Она не поддается логике. Мария Степановна тяжело вздохнула. По ее морщинистой щеке скатилась слеза. Она наклонилась, взяла Светлану за заледеневшие руки и с трудом потянула на себя. — Вставай. Застудишься совсем, — тихо сказала она. — Иди в дом. Чайник сейчас поставлю. Светлана, рыдая в голос, уткнулась в худенькое плечо матери. Они вошли в тепло старого дома. Прощение не приходит в одночасье. Впереди у них были долгие зимние вечера, неловкое молчание, слезы раскаяния и попытки заново научиться быть семьей. Светлане пришлось забыть о гордыне: она устроилась работать продавщицей в местный магазин, научилась колоть дрова и топить печь. Она ухаживала за матерью, пытаясь искупить свою вину каждым днем своей новой, трудной, но наконец-то настоящей жизни. Только потеряв все фальшивое, она смогла обрести подлинное. Она поняла страшную, но очищающую истину: карьера может рухнуть, богатство может исчезнуть, муж может предать. И только мать, даже если ты однажды оттолкнул ее на холодном вокзале, все равно оставит для тебя свет в окне и откроет дверь, когда тебе больше некуда будет идти. Автор: Красота в мелочах

Отец смотрел на Лидочку, сурово сдвинув брови. - Ради счастья сестрицы могла бы и расстараться. - Моя вина, бать, что влюбилась она в гармониста-Лешку? Почему я теперь должна жертвовать собой? - Потому что через сноп не молотят, через старшую молодку не отдают. - Глупости!- Рассердилась Лидия. - Что за предрассудки? Ты меня еще венчаться погони! - А была бы церква, и венчаться бы пошли, - поглаживая бороду, кивнул отец. - Крещены вы с Олькой, рабы Божьи. Эх, снесли, ироды, церкву нашу, а теперича чаво? Теперича только штампами браки скрещивают. - Замуж не пойду, и точка! - она резко крутанулась на месте, что юбка ее взвилась, и Лида выскочила на улицу. Там стояла ее сестра Ольга и смотрела на нее выпытывающим взглядом. - Чего батька сказал? - Глупости он сказал! Мол, не может тебя замуж выдать, покуда я под венец не пойду. - А ты чего? - тихо спросила Оля, которая уже видела себя в свадебном наряде. - Ничего. У меня что, женихи толпами под окном выстроились? Это ты у нас красавишна, каких свет не видывал, а на меня даже не смотрят. - Так ведь Андрей смотрит. Может, за него пойдешь? - Не нужен мне ваш Андрей. И замуж пойду по любви и точка! А ты сама батьку уговаривай. А мне, может быть, вообще брак не нужен, в город уеду и всех делов! Но вскоре отец дал согласие на брак Ольги и Алексея - его младшая дочь до свадьбы понесла. Сколько шуму было, но что уж поделать? Только после свадьбы Оли и Алешки он стал суровее к старшей дочери относиться. Была у Лиды и Оли разница всего два года в годах, Олька была красивой, на нее многие заглядывались. А вот первенец его, Лидочка, красотой не вышла, миленькой можно было назвать, но не красавицей, как ее сестра. Да и нравом не кротка. Так иной раз приложит словом, что похлеще любого тумака будет. И все же, боялся он, что и у Лиды не по-людски все выйдет, оттого пошел на хитрость и, сговорившись с главой сельского совета, своим другом по совместительству, взяли, да расписали Андрея и Лиду с согласия парня. Как Лида кричала! Казалось, стекла разобьются вдребезги от ее криков и ругательств. Но отец тут проявил стойкость. - Мужнина ты жена теперича. Собирай вещи и иди в новый дом хозяйкой. - Да я.. Да я... Да я знаешь, что сделаю? - Что? -насмешливо спросил отец, выпуская клуб дыма из трубки. - Донесешь на родного отца и Игната Савелича? Доноси, дочка, коли в лагерях меня хочешь увидеть за подлог документов. И на Савелича донеси, пущай нам нового главу назначат, который каждый колосок в поле считать начнет. Дуреха, для твоего же блага расстарался! Ну ведь и правда, очереди из женихов нет, а тебе уже двадцать годков стукнуло. У мамки твоей второй сын родился к этому времени, - отец опечалился, вспомнив своего сына Степана, который умер в голодный тридцать второй год. - Ты счастья своего не понимаешь! Андрюша славный парень, мужем замечательным будет, дом у него крепкий, руки откуда надо растут. Дети пойдут и полюбишь муженька, потом меня еще благодарить станешь! Она пыталась у матери поддержки найти, но та во всем слушала своего мужа. - Ты и правда, дочка, счастья своего не понимаешь. Вот детки пойдут, тогда нам с отцом спасибо скажешь. Ведь сколько бы ты еще в девках сидела? Олька вон уже беременна, а она младше тебя. А тут и от тебя внуков понянчим. - Внуков, говорите? - Лида прищурила глаз. - Не будет у вас внуков! На версту не подпущу. Как вы со мной, так и я с вами! Тут заскрипела телега и на полудохлой кляче во двор въехал ее муж Андрей. - Здравствуй, Лида, ты собралась? - он стеснительно ей улыбнулся. - Собралась, - она упрела руки в боки. - А вот чего ты лыбишься, скажи на милость? Думаешь, жить с тобой как жена стану? А вот это ты видал? Она показала ему кукиш и отец крякнул от неожиданности.- Такой же аферист, как и батька с Савеличем. Вы еще пожалеете, все пожалеете! Она зашла в дом, громко хлопнув дверью. - Ничего, сынок.. Всегда у ней так...Побесится, да остынет. Зато с такой женой скучно не будет. Ты ведь любишь мою Лидку? - Люблю, отец, люблю. - Вот и славно! И она полюбит, вот норов свой усмирит и зенки свои разинет, увидит, какой мужик ей хороший попался. Злится она, что супротив воли ее замуж выдали. Но ничего, ничего... **** Лида не могла усмирить свой нрав. С отцом и матерью она не общалась, а коли в поле встретится с ними, так сквозь зубы разговаривает. Она и мужа сперва не подпускала к себе, спала на печи, но потом перед свекровью стыдно стало. Та женщиной была доброй, относилась к ней как к дочери и все о внуках от Андрея мечтала. Да и, что уж греха таить, Андрей по доброму к ней относился. Он скотником на ферме работал и за нее похлопотал, чтобы из поля в доярки перешла. Все же лучше, чем на поле вместе с другими плуг тягать, да на жаре сено косить. Первая брачная ночь вышла у них через три месяца после "свадьбы". Тогда свекровь печь побелила и на немой вопрос в глазах невестки, ответила: - К супружнику своему ложись, чаго он в холодной постели спит? В ту ночь Андрей проявил настойчивость. Лида наутро не чувствовала себя обиженной, наоборот, она испытывала теплоту к мужу. С той поры спать стали они вместе. Но на родителей своих она все равно злилась, ведь от их поступка могло выйти что-то плохое. Когда забеременела она, свекровь обрадовалась и понесла добрую весть родителям. Отец с матерью пришли, но Лида напомнила им про свое обещание. Но потом, даже если бы и хотела его исполнить, все равно бы не вышло - погибли ее родители... Лида была на восьмом месяце, когда заполыхал сельский амбар. Все кинулись спасать колхозное имущество. Отец Лиды был ответственным за зерно, кинулся он вытаскивать мешки и мать Лиды бросилась за мужем. Балка горящая обрушилась прямо на них. Отец Лиды помер на следующий день от ожогов, мать пережила его на несколько часов. У гробов стояли две женщины в черном - Оля, держащая на руках свою полугодовалую малышку и Лида, поддерживающая выпирающий живот. Тогда Лида не знала, что надев черную косынку, она еще долго не будет ее снимать... Она не успела снять траур по своим родителям, как потеряла вновь близкого человека. Самого близкого - своего новорожденного сына. Он перестал дышать спустя несколько часов после появления на свет. Сельский фельдшер только руками разводила: - Внезапная детская смерть. Такое бывает. Не успела она схоронить ребенка, как по радио прозвучала страшная новость. Стоя в конце июня 1941 года на площади у сельского совета, Лида нервно теребила кончики черной косынки. А в июле вместе с Олей, стоя на причале у реки, они провожали своих мужчин. - Скоро, женщины наши, мы вернемся, - целуя по очереди Лиду и свою маму, приобнимая Олю, успокаивал их Андрей. Лешка-гармонист растянул меха и завел веселую песню. - Нашел время играть, - Оля заплакала. - Гармонь хоть свою оставь. - Куда же я без гармони? - улыбнулся Лешка. - С песней проще будет, а кто станет поднимать боевой дух товарищей? Ты, Олька, слезы утри и Софочку нашу береги. А как вернусь с победой, сына мне родишь! *** А в октябре появился в селе мужчина, который шел по дороге без правой руки. Зато на его плече висела гармонь. Он шел и у всех спрашивал адрес Оли Воробьевой. Оля с Лидой сидели тогда на лавочке и наблюдали за годовалой Соней, которая едва перебирала ножками, пытаясь догнать курицу. - Здравствуйте. Где я могу найти Ольгу Васильевну Воробьеву? - мужчина робко вошел во двор. - Я Ольга Васильевна, - Оля встала и выпрямилась во весь рост, удивленно глядя на гостя. - Меня Семеном звать. Я с вашим мужем служил. Да вот, комиссовали меня, домой направляюсь, в Михайловку. - Как там мой Лешенька? - умоляюще посмотрела на него Оля. - Я писем уж два месяца не получала. - Это его гармонь. А это.. - он вытащил из кармана медаль и наградной лист. - Наш командир попросил передать вам, вдове Алексея Воробьева. Вот и похоронка. Простите, что принес вам дурную весть... Оля без чувств упала на землю, Лида закричала и бросилась к сестре. В ту ночь Лида не отходила ни на шаг от сестры и взяла все заботы о племяннице на себя. Семен ушел, продолжив свой путь в родное село, где его ждала семья. Одинокая гармонь, лишившаяся своего хозяина, стояла на табуретке , на которой ранее сидел всегда Алексей. Его родители пришли к Оле помянуть своего сына и теперь на столе перед свечой стоял граненый стакан с куском серого хлеба. Утром Лида отправилась на дойку, а когда вернулась, не застала Олю в кровати. Зато на столе, под граненым стаканом был желтый листок. На нем было выведено размашистым почерком сестры: " Прости меня Лида. Простите меня все - Нина Антоновна, Захар Алексеевич, Сонечка.. Простите. Не смогу я жить без Лешки. Нет его больше, значит, и я померла вместе с ним. Ни на кого другого больше глаза мои не посмотрят, он любовью всей моей жизни был. А значит, и мой бабий век закончен. Лида, при всей твоей суровости я знаю, что сердце у тебя доброе. Позаботься о моей дочке Соне, знаю, не бросишь ты ее. Может быть когда-то она меня простит." Лида бросила листок на пол и выбежала на улицу, крича имя своей сестры. Но ее не было во дворе, зато в сарае нашла она безжизненное тело, которое раскачивалось на крюке. Этот крюк Лешка сделал для свиней... - Что ты натворила? Как ты могла? О дочери почему не подумала? - кричала Лида, стаскивая тело сестры У нее была надежда, что она еще жива, но отсутствие дыхания говорило об обратном. Стоя на кладбище у свежего холма, Лида испытывала смешанные чувства. Горе, печаль от утраты близкого человека, жалость к Ольге и ее дочери, и злость. Вот злость у нее преобладала. Как можно было добровольно уйти из жизни, не подумав о дочери? Разве мужик для бабы главное? Дети, главнее их никого не может быть. Лида перевела взгляд на маленький холмик, который не зарастал травой, потому что она за этим следила. Вот выжил бы у нее ребенок, он был бы для нее смыслом жизни, и никакая потеря мужа не могла бы заставить ее обречь своего сына на сиротство. Наверное, Лида сошла бы с ума, но рядом с ней были свекры, которые ее поддерживали. Они знали, что чувствует их молодая невестка: четыре гроба за прошедший год - это ведь пережить надо. Вместе с ней разделяли они эту боль, вместе с ней они нянчились с маленькой Соней, которая не понимала, куда делась мама. Она бегала по дому и заглядывала в углы и под кроватью, спрашивая с детской интонацией: "Ма?" Не знал маленький ребенок, что ни отца, ни матери у нее больше нет. Остались только тетя и бабушка с дедушкой со стороны отца. Но вскоре и родители Алексея начали хворать и в один из зимних дней в окно Лиды и ее свекров постучала Нина Антоновна. - Захар умер, - вытирая слезы черной косынкой, произнесла женщина. - Подсобите с похоронами. Сил моих нет. И опять Лида взялась за дело, помогала свекрови своей покойной сестры. Через три дня после похорон Нину Антоновну забрала ее старшая дочь и увезла в город. И будто не было здесь никогда семьи Воробьевых, только маленькая Сонечка напоминала о том, что в этом селе здесь такие были... Лида не снимала свой черный наряд, ее так и прозвали в селе "женщина в черном". Когда приезжал корреспондент газеты и делал снимки работников колхоза, спросил, где найти доярку. - Вон, женщина в черном, - указали на нее рукой. Он ожидал увидеть женщину в годах, но был удивлен, когда перед ним встала молодка, на вид двадцати с небольшим лет. Сколько же горя и боли было в ее глазах... Ее снимок не вошел в газеты, но зато он остался при ней. **** Лето 1945 года. Лида со свекровью стояли на погосте, вычищая землю из-под ногтей. Они только закончили уборку и собирались возвращаться домой. - Ну вот, сорняки убрали. Да, работы у нас немало было, - тихо произнесла Вера Ивановна. - Когда это закончится? Когда я смогу снять свой черный наряд и перестану хоронить людей? - Лида заплакала, глядя на крест над могилой сестры. - И от Андрюши ни слуху ни духу три месяца уж. Неужто и его... - Не верю! Жив он. Когда-нибудь это закончится, - Вера Ивановна подошла к другому кресту и дотронулась до него рукой. - Вот и Петруша мой тут, не дожил до победы.. Лида не сдерживала слез. Да, и свекор ее здесь, прошлой осенью снесли на погост. Заболел он сильно, лихорадка, да от жара и помер, не смог фельдшер его спасти. Надо было в город, но дороги размыло... - Мама, мама!- со стороны деревни бежала к ней пятилетняя Сонечка. Косы ее были растрепаны, платье выпачкано. - Что несешься, как угорелая? - Лида схватила ее за руку. - И что за вид у тебя? Я ведь заплела тебя с утра и платье чистое надела! - Мама, там дядя с фотографии пришел, я его узнала, - не слыша замечаний Лиды, восторженно говорила Соня. - Какой дядя? - Лида всполошилась. - Ну тот, его фотография у бабушки над кроватью висит. Я узнала его! - Андрюша! - всплеснула руками Вера Ивановна. - Сыночек мой вернулся! Они кинулись к дому и Вера Ивановна бросилась в объятия сына, который стоял во дворе и дымил, держа в руках трубку. Лида держала за руку Соню, не решаясь подойти к мужу. Она ждала его, молилась за него, но броситься в объятия как свекровь, постеснялась. Она еще так и не поняла, любит его или нет. Но он сам сделал первый шаг. Он подошел к ней и молча обнял, прижав к себе так, что аж ребра ее хрустнули. **** - Значит, это и есть дочь Ольги и Алешки? Выросла как! Когда я уезжал, она еще у мамки на руках сидела. - Андрей погладил девочку по голове. - Сонька, иди козочку погладь, иди, - Лида отправила ее во двор, а сама посмотрела мужу в глаза. - Андрюша... Сонька теперь моя. Она меня мамой называет, а я ее дочерью считаю. Ты мой муж, я знаю, что слово твое - это закон. И ежели ты против девчонки будешь, дай знать, я уйду в родительский дом. Пустует он пока... Он посмотрел на нее часто-часто моргая и произнес: - Ты белены объелась, али ум твой помутился? Неужто ты думаешь, что я против ребенка буду? Ты моя жена, а раз Соньку дочкой своей считаешь, так знай, она и моей дочерью будет. А если ты повод ищешь, чтобы брак наш расстроить, то и тут ты не угадала - не отпущу! Я ведь только письмами твоими и жил...У сердца их хранил, верил, что вернусь домой и все будет по-другому. Лида ничего не сказала, она встала и подошла к мужу, сев к нему на колени, она погладила его по голове и зарылась лицом в его волосы, которые, как ей казалось, сохранили запах пороха. Через два месяца, сидя у фельдшера, Лида жадно глотала воду из ковша. - Это правда? - Правда, Лида, правда. Иди, обрадуй мужа. Лида вернулась домой и увидела Андрея, который в комнате показывал Соне альбом со снимками. - Ну что? Все хорошо? - встревожено спросил он. - Да, Андрюша.. - она осторожно села на край кровати. - У нас ребенок будет! Он вскочил и радостно посмотрел на нее, затем схватил на руки и закружил по комнате. - Оставь, ты чего? - хохотала Лида. - Ой, смотри, альбом уронил.. Снимки рассыпались по полу и Андрей с Лидой стали их собирать. - А это что? - Андрей нахмурил брови. - А.. Это корреспондент приезжал, сделал снимок, но в газету он не вошел. Он принес его мне и отдал, сказал, что мне самой решать, как с ним поступить. Я выкинуть думала, но.. Рука не поднялась. Андрей хмуро посмотрел на снимок жены - она на нем была в черном платке и в черном платье, это фото запечатлело всю боль в душе, которую она тогда испытывала. Андрей порвал снимок на несколько маленьких кусочков, затем бросил в жестяную банку и спичками поджег то, что осталось от фотографии. Затем поднял руку и рывком стащил с жены черную косынку. - Хватит...Эти два месяца, что я дома, только в черном тебя и видел! - Я уже привыкла к черным платкам... - прошептала Лида. - Моя хорошая... - он жалобно на нее посмотрел. - Давай его сожжем? Я наизнанку вывернусь, но сделаю так, что ты не скоро его еще наденешь. Сегодня мы узнали радостную весть и пусть для нас закончится эта черная полоса. Переоденься, я прошу тебя. Вечером Лида вышла во двор. На ней было цветастое платье и на голову она повязала белую косынку. Андрей прав, ее черная полоса закончена и теперь для нее наступила другая жизнь. Автор: Хельга

— Мамочка, ну почему ты меня здесь оставила? Ты же знала, как мне будет плохо с ним… Оля тихо плакала, сидя у могилы матери. Отчим сегодня уехал в город — продавать молоко, яйца и прочее, что уродилось у них в хозяйстве. А уродилось немало. Все в деревне считали, что именно хозяйство это и сгубило красавицу Настасью. Когда-то была влюблена Настасья. Парень красавцем был, умным, добрым. Пожениться они собирались, а не пришлось — сгинул в лесу на охоте. По весне только и нашли то, что осталось. А Настасья родила. В деревне законы особые — все ее осудили, а отец из дома выгнал, скитаться она с девочкой пошла. Вот Григорий ее и приютил, кров над головой дал, фамилию свою. Говорят, что Гришка давно в нее влюблен был, но от ворот поворот получил. А тут такая удача — Гришка и не растерялся. Люди вздыхали. С одной стороны, вроде как и молодец Гришка, а с другой... Слишком уж он жаден был. Быстро смекнул — Настасья молодая, крепкая, отличная по хозяйству помощница. Оля помнила, как мама с улицы приходила и падала. А еще помнила, какие у мамы были руки. Твердые, все в мозолях загрубевших. На тот момент у них было три коровы, две свиноматки, овцы, ну и птицы... И большой огород. А потом мама заболела. Тогда Оле только 10 лет исполнилось. Девочка сидела рядом с ней и плакала, а мама держала ее ручонку в своей и быстро шептала: — Оленька, доченька моя. Ты, как только паспорт получишь, сразу беги. Беги в город, там люди тебе обязательно помогут… — Мамочка, а как же ты? Оля плакала. Она очень хотела, чтобы мама вместе с ней убежала. Вот как поправится, так сразу и убегут. Но мама только улыбалась и ничего больше не говорила. * * * После похорон Оля лежала, смотрела в одну точку. Только долго лежать ей не дали. В комнату вошел отчим. — А ты чего разлеглась? Скотина не кормлена, коровы не доены! Ты что, барыня? Ишь, пристроилась. А то как же! Сиротинушку никто ж на улицу не выгонит! Так и знай, жрать не будешь до тех пор, пока не отработаешь свое содержание! Оля медленно встала и пошла на улицу. Домой вернулась уже за полночь, а наутро Гришка разбудил ее, как только солнце вставать стало. — Вот ты спать горазда! Мать твоя нас бросила, так что давай, вместо нее теперь работать будешь. Собирайся, можешь перекусить быстро и картошку полоть. Я в город. Сметанки накопилось, да пяток кур забил. В общем, приеду, чтоб картошка чистая была! И о скотине не забывай. Оля проводила его ненавидящим взглядом. Попила чаю и пошла в огород. Деревня только начинала просыпаться, когда у нее уж было несколько борозд выполото. — Оленька? Девочка разогнулась. У забора стояла соседка. Смотрела на нее жалостливым взглядом. — Что ты, деточка, в такую рань? Или Гришка, гад, заставил? — Здравствуйте, тетя Марина... Дядя Гриша сказал прополоть. Он в город уехал. — Уехал, а хозяйство свое проклятущее на кого? Неужели все на тебя? — Я не обижаюсь, тетя Марина. Я же живу у него. Но Марина уже кричала: — Федька, Танька, а ну ко мне! Со двора показались ее дети. — А ну, давайте-ка девке поможем. Хоть пару часиков. За два часа они вчетвером почти закончили поле. — Пойдем к нам, хоть покормим тебя. Это ирод, наверное, на хлебе и воде тебя держит. А потом я тебе прибраться помогу. Зорька-то у вас с норовом. Раньше никого, кроме Настасьи, и не подпускала к себе. К приезду Гришки все у Оли было сделано. Она сидела на скамеечке, отдыхала. Тот подкатил на своем старом «Жигуле», неодобрительно на нее посмотрел, но кричать не стал. Решил сначала поглядеть, что сделано, а что нет. Все прошел, все посмотрел. Вернулся к ней. — Ну, смотрю, работы тебе мало было. Завтра тогда коровник чистить. И пошел домой. Оля чуть не заплакала. К вечеру вышла на скамейку, чуть ноги волоча. Мимо Марина шла. — Оля, что это с тобой? Опять этот ирод тебя запряг? В этот момент показался и сам хозяин дома. — Ты, Маринка, ничего не понимаешь. Я ей кров дал! Воспитываю, хоть она мне и чужая. Благодарна потом будет, что глупостями заниматься времени не было. А то вот, как мать-то ее, принесет в подоле! Оля кинулась на него с кулаками. — Не смей! Не смей говорить плохо про маму! Гришка дал ей оплеуху. — Ну, еще! Попробуй, помаши крыльями! На хлеб и воду посажу! Марина загородила собой девочку. — Что же ты творишь, окаянный! Вот, погоди! Я в опеку позвоню! — А ты бы, Марин, нос не в свое дело не совала! А то я вот председателю расскажу, как вы по вечерам на совхозных полях траву косите! — Ну, и сволочь же ты, Гришка! Чтоб ты задавился своими деньгами! Марина плюнула и пошла к дому. * * * Так и жила Оля. Худенькая стала, как тростиночка. Училась, считай, на двойки и тройки, потому что уроки получалось делать только ночью, когда вся работа по дому закончена. Когда 15 ей исполнилось, выкупил их совхоз какой-то богач. Ферму отремонтировал, заморских коров привез. Ох, как жадно Гришка смотрел на этих коров. Высокие, красные, тут в округе и не видели таких. Подойдет к их загону и любуется. Аж до скрипа в зубах хотелось ему такую. Как-то раз увидел и хозяина. Подошел. Спросил, можно ли такую коровку купить? Цена оказалась такая, что Гришка удавился бы, но не дал столько. И тогда пришла ему мысль одна в голову. Слышал он, что богатые люди настолько пресыщены жизнью, что уже не знают, как развлечься. Бабы говорили, что мужик этот богат, а жены нет. И вот тогда-то пришла ему идея, как можно корову такую заиметь в хозяйстве. Все он вечером обдумал, а с утра пошел на прием. Владимир Львович смотрел на него с интересом. Он потихоньку изучал жителей деревни. Места тут хорошие, и можно было такое производство наладить, что закачаешься. Поэтому и хотел знать, с кем работать придется. Про этого мужика никто ни одного доброго слова не сказал. Жаден, сирота у него, как рабыня, пашет. Девчонку из школы не выгоняют только потому, что знают, в каких условиях ей жить приходится. Но то, что Григорий ему предложил, поразило его. Он даже переспросил: — Я не ошибаюсь, ты предлагаешь невинность своей падчерицы за такую корову? — Точно. Невинности ее все равно кто-нибудь лишит, так уж пусть лучше с пользой. Забирай ее на одну ночь, да и все. — А лет падчерице сколько? — 15 уже. Здоровая телка. И красивая, как мать ее. Хотел было Владимир ему в глаз дать и выгнать, но остановил себя. Если начал подлец, то теперь сделку совершит. Не с ним, так с другим. — Ты иди домой. А я подумаю. Вечером к Григорию пришли. Он подписал какую-то бумагу. Оля понимала, что речь идет о ней, но о чем говорили, не слышала. Наконец, когда люди ушли, Григорий позвал ее в комнату. — Оленька, а ты чайку сделай. Там в холодильнике тортик есть, принеси. Что же мы с тобой, столько лет живем, а ни разу нормально не посидели. Оля очень испугалась. Раз Григорий так ласково заговорил, значит что-то на уме у него нехорошее. Они уже и чай попили. И даже Гришка про дела в школе спросил, потом он перешел к главному. — Сегодня ночевать пойдешь к новому фермеру. — Не поняла. Это как? — А вот так и пойдешь. Мне за твою невинность корову дают. Все равно с каким-нибудь одноклассником в кустах бессмысленно потеряешь. Оля чуть не упала. Слезы покатились из глаз. — Нет! Не нужно… — Что не нужно? Все, поздно. Ну, сама подумай, ну какая тебе разница, а тут такую корову дают! — Но я не хочу! — Хватит! Неблагодарная. Я полжизни на тебя угробил. Мать твоя обманула. Могла бы нормально жить, по хозяйству помогать. Так нет! Сбежала! И тебя еще на меня оставила! Так что собирайся! Оля вытерла слезы. Ну, хуже, чем есть, уже быть не может. Да и все равно заставит. Просто обратно уже она не вернется. Пусть сам за своими коровами ухаживает! А она лучше с обрыва и в речку! Через час пришла машина. Гришка суетился, помогал ей сесть. Машина тронулась и поехала в сторону города. А Гришка тем временем оглаживал новую корову-красавицу. *** Через две недели деревня заволновалась. К дому Гришки пришли люди. Тот вышел на крыльцо. — Чего надо? — Гришка! Где Оля? Куда ты дел ее? Совсем ухайдокал? — Вам какое дело? Идите в своих семьях разберитесь! А в мою не лезьте! И тут он встретился с взглядом соседа. Муж Маринки редко разговаривал, его и так все с одного взгляда понимали. Никто не хотел, чтобы этот громила начал что-то объяснять. Знали, что долго служил он где-то, ранение получил, а потом переехал в деревню с семьей, потому что врачи так посоветовали. — Ты, Гриш, отвечай, когда народ спрашивает. А то ведь народ и разозлиться может. Гришка струхнул. — А что я-то? Сбежала с новым фермером! Я при чем? А Марина вдруг сказала: — Сбежала, говоришь? А корова красная откуда у тебя? В благодарность дали? — Купил! — Купил, говоришь? Да она стоит столько, что тебе даже с твоей жадностью не собрать! Народ заволновался. И в этот момент на дороге показался джип нового фермера. — Тормози его! Пусть тоже отвечает! Мужики кинулись наперерез машине, а Гришка попытался выскользнуть со двора. Но не тут-то было — Маринка уцепилась, да такой крик подняла, что навалилась на него куча баб, да и завалили. Машину тоже остановили, но фермера в ней не оказалось. Водитель, переговорив с народом, взялся звонить, а потом повернулся к мужикам. — Сказал ждать. Через полчаса приедет. Странно. Не поверил никто, чтоб фермер добровольно к разъяренным сельчанам приехал. Но решили подождать, а то уж некоторые ферму поджигать собрались. Через полчаса, и правда, к толпе подъехал «Мерседес» и остановился. Из машины вышел сам Владимир Львович, женщина лет сорока и Оля, красиво подстриженная, аккуратно одетая. Она посмотрела на дом Гришки испуганными глазами, а женщина прижала ее к себе. Владимир Львович мрачно окинул народ взглядом. — Ну что, у какого какие вопросы? — Мы знаем, что Гришка, гад, продал тебе сироту! — Продал. Люди растерялись. Почему он не изворачивается? Кто-то выкрикнул: — Не стыдно пользоваться сиротой? Тут Оля не выдержала: — Да хватит вам! Владимир Львович спас меня… А это Анна Сергеевна, его жена. Она мне помогает во всем. И… они меня удочерить хотят! Люди растерянно молчали, а Оля расплакалась, уткнувшись в плечо женщины. Владимир открыл дверь, усадил их в машину. — Ну, что, народ, поговорим? Смотрю, целый митинг устроили? Ферму мою сжечь решили? А где же вы раньше были? Что же вы спокойно смотрели, как в вашем селе гад измывается над матерью, а потом и над ребенком? Что, тогда не интересно было? А теперь-то чего б не повеселиться? Чего бы дураку богатому ферму не спалить-то? Люди стыдливо отводили глаза. Вперед выступил муж Марины. — Ты это, Львович. Прав ты. Стыдно мне. Сам не знаю, почему так. Привыкли, наверное — моя хата с краю. Ты прости нас, что подумали на тебя плохо. Зря мы. Мужики одобрительно загомонили. — А Ольку… правда удочерить хочешь? Владимир устало потер переносицу. — Да. Нет у нас с женой детей.. А как вот Олю увидели, решили. Куда ж мы ее отпустим. И тут послышался голос Гришки: — Нет! Мы так не договаривались! Кто в хозяйстве работать будет? За ночь уговор был, и так две недели прошло! Рядом с Гришкой Марина стояла. Обернулась, увидела у одной из женщин таз алюминиевый. Выхватила таз, да так прихлопнула им Гришку, только гул по деревне пошел… Тот свалился, а потом сел на крыльце, затылок потирая. А Владимир Львович нахмурился. — Ты, Григорий, умерь свой пыл. К тебе сегодня из опеки приедут разбираться, да с полицией вместе. Смотри, как бы в места не столь отдаленные не переехать тебе скоро. Ненароком. Автор: Ирина Мер

Мама пришла вечером, Лиля уже собиралась сходить в душ и лечь спать. Нет, ну а что, имеет право пораньше лечь, утром вставать рано. Мама сидела на кухне, от чая отказалась, жевала губами и говорила ни о чём. Лиля откровенно зевала, указать родительнице на дверь совесть не позволяла, но и сидеть из пустого в порожнее переливать, тоже не очень хотелось. -Мам, - не выдержала Лиля, - что-то случилось? -Нет, а что должно случиться? -Ну не знаю, ты так поздно пришла. -Я что, к дочери в гости не могу прийти, - вспыхнула мама, - ты и так от нас отделяешься, будто мы тебе не родные. -Я отделяюсь? Мама, зачем ты так говоришь, ведь сейчас поругаемся опять. -А что нет? - мама поджала губы, - всё одна, тебе подруги дороже семьи. -Тааак, -Лиля посмотрела на мать - видимо добром это не кончится, ну давай, предъявляй свои претензии. -А что предъявлять, что предъявлять, ты и так прекрасно всё знаешь. -Давай, говори, а я послушаю, - говорит Лиля, сон как рукой сняло. -С Татьяной ты не дружишь, всё с подружками своими. -Тааак, дальше. -Папа попросил тебя отвести бабушку на дачу, ты, видите ли, занята была... -Кто попросил? Кого отвезти? -Не ёрничай, ты прекрасно слышала кто и кого. -Угу, дальше. -А что дальше, ты живёшь как сыр в масле катаешься, вон на отдых два раза в год мотаешься, деньги некуда девать? -Ну почему же есть куда, я их коплю, мама, - Лиля ехидно усмехнулась, - зарабатываю и коплю. -Копит она, у нас ремонта лет пятнадцать не было, а то и больше, могла бы и выделить на ремонт в родительской квартире. -Даааа? Ага, интересненько дальше что? Лиля уже откровенно хамила матери, да и та завелась не на шутку. -А то, Татьяна бьётся как рыба об лёд, а у тебя ни ребёнка, ни котёнка, могла бы и помочь сестре. -Хм, как интересно? Отдавать заработанные мной деньги? Или что? Взять на абордаж и тащить сестрицу, её муженька и детишек? Да, мама? -А почему мы с папой должны это делать? -А я откуда знаю, мам? - вопросом на вопрос ответила Лиля. -Мы семья, - упрямо говорит мама, - мы должны помогать друг другу. -Вы семья вот вы и помогайте, я то при чём? -Издеваешься, да? Конечно, тебе всё на блюдечке досталось, и квартира у неё трёхкомнатная, а сестра семьёй в одной комнате ютится, и машина, знаешь ли, не плохая, даже у Таниного Димы такой нет, а он, между прочим, мужчина, дорогая моя. -Ага, а я при чём что он мужчина, и что у него нет машины как у меня? И жильё для своей семьи он не может приобрести ютятся в одной комнате, в вашей двухкомнатной квартире, зато детей делают хорошо. Ты ещё забыла в туже кучу мою работу приплести она мне ооочень достойные деньги приносит, правда я пашу как вол, вот завтра мне, например, нужно рано встать, поэтому сворачиваем наш бесполезный разговор и идём по кроватям. -Ты выгоняешь меня? - взвизгнула мама. -Нет, почему же, можешь у меня переночевать, у меня же есть комната для гостей. — Значит помочь сестре ты отказываешься? -Отказываюсь. -И Рому с собой на море не возьмёшь? -Не возьму. -Бессовестная. -Да, вся в тебя. -Ноги моей больше здесь не будет! -И слава богу. -Ты...ты...и ты... -Что, мам? Больше не приходить? Так я и так к вам не хожу, последний раз была, когда меня твой муж за шиворот выкинул, напомни мне, когда это было? А, да... когда бабушка лежала, а мне одну её не поднять было, я потом соседей позвала, ага, они мне помогали её мыть. И в последний путь они мне её собирали, у неё же кроме меня никого не было. Отец мой был единственным сыном. А ещё, мам, ты забыла видно, вы меня в шесть лет моих, маме твоей отдали, ну я типа мешала Танюшке спать. Хотя у меня другая версия, я мешала вашему семейному счастью, я напоминала тебе о своём отце, правда? А твой муж, как истинный самец не смог видеть потомство от прошлого самца, да? А потом, когда тебе понадобилась помощь с Татьяной, твоей любимой дочкой, ты отправила меня к папиной бабушке, кстати, к совершенно незнакомому мне человеку. И твоя мама, а моя типа бабушка, с лёгкостью отвела меня в чужую квартиру, как ненужную игрушку, она не вспоминала о том, что есть старшая внучка много лет. А теперь вдруг понадобилось на дачу ехать, вспомнила про Лилю, ну точно. Мне повезло что моя родная бабуля отогрела мне сердце, в мои восемь лет оно уже было замёрзшее, ведь меня самый близкий человек, мама, предала. -Что ты такое говоришь! Ты сама захотела жить у бабушки! -Серьёзно, мам? Тебе самой-то не смешно? Я даже не знала о её существовании пока вы меня не отдали ей. Неет, ты меня, конечно, брала на семейные праздники, с Татьяной -то кто-то должен был водиться, ты даже не додумывалась меня покормить, а я глупая не ела дома, потому что к маме на торжество иду, мама...Ты хвалилась перед гостями как я обожаю сестричку и они умилялись нашей любви, а как только гости расходились, ты сажала меня в такси и отправляла к бабушке, так и не накормив... Ты хотела поговорить? Давай поговорим, расскажи мне, как так получилось, что я стала тебе не нужна. Я ведь помню, КАК ты меня любила, мама, как заплетала мне косы, такие как в твоём детстве, искала по всему городу банты и атласные ленты, чтобы заплетать мне настоящие косы, а не перевязанные резиночками. Как ты любила со мной дурачиться, читала мне сказки, рассказывала истории и пересказывала тихонечко взрослые фильмы про любовь, на которые ты ходила без меня. А помнишь, как ты трясла за грудки хулигана Полушкина? Помнишь? За то что он меня обижал, а потом вы с его мамой долго смеялись, дома ты мне объяснила, что я нравлюсь ему, вот он таким образом выражает свою симпатию ко мне. А потом ты встретила человека, который стал тебе мужем, и мы втроём ходили везде, и я так радовалась, что у меня тоже есть папа, помнишь, мама? Я понимала, что это не мой папа, но он был такой хороший, я так его полюбила. я подходила и прижималась щекой к его руке, я лежала и шептала чтобы папочка всегда был здоров. А помнишь, помнишь у него был такой мохеровый шарф, в полоску? Когда папы не было дома, я брала этот шарф из шкафа и нюхала папин запах. Но потом родилась Таня и я стала лишней, вам так хорошо было, тебе, папе, а тогда он ещё был для меня папой, и вашему ребёнку. Вы расстилали на полу тёплое ватное одеяло помнишь, мама? Такое красное? И ложились на него по краям, а в середине лежала и болтала ножками Таня, для меня места не было. Я однажды тоже захотела с вами, полежать с краешка, хотя бы с краешка, просто полежать. Твой муж грубо меня оттолкнул и сказал, что я кобыла здоровая улеглась к ребёнку, а ты промолчала, мама, вся поглощённая разглядыванием своей прекрасной дочери, рождённой от любимого мужчины. А потом ты отдала меня своей матери. Она называла меня выродком и отродьем моего непутёвого папаши, видимо от большой любви, правда же, мама? И с каким удовольствием она отвела меня к бабушке, к той, которую я никогда не видела. Ты исполняла родительские обязанности, да, например, ходила на родительские собрания, чтобы там тебя похвалили. Я старалась учиться, думала вы увидите какая я умная и полюбите меня, будете звать к себе домой, мы будем опять семьёй... Моя семья была моя бабушка, а подруги — это мои сёстры, они всегда со мной, это их мамы вытирали мне слёзы, это их мамам я доверяла свои девичьи секреты и страдания. Мне тридцать лет, мама и я не завожу семью, знаешь почему? Я боюсь стать как ты. А вдруг это как-то передаётся? А вдруг я не смогу ужиться с мужем и останусь с ребёнком на руках, потом встречу другого мужчину, рожу от него ребёнка, а старшего отдам...нет, не тебе, его бабушке. А вдруг она не окажется такой, как моя... Мне страшно, мама...Я всё ещё люблю тебя, потому что ты моя мама, потому что у каждого человека есть такая потребность, любить. Поэтому я до сих пор общаюсь с тобой, понимаешь? Терплю всю ту дичь, что ты творишь. Я не люблю твою мать, она мне никто, я не люблю твоего мужа и твою дочь, уж извини, для меня это чужие люди. Вспомни, я пыталась подружиться с твоей дочерью, из этого ничего путного не вышла, она просто эгоистка, думала, что я буду дарить ей дорогие подарки, возить за границу, а когда поняла, что этого не будет, она вычеркнула меня из своей жизни. Я проверила тогда её, сказав, что в этот раз мы посидим дома, походим на речку... Я всё сказала, мама...Уходи, если хочешь останься, я прижмусь к тебе, мы забудем все обиды, и я обещаю, что стану самой лучшей дочерью... -Извини, мне нужно идти... Мать встала и молча вышла, Лиля сидела опустошённая на кухне, мама вернулась. Глаза Лили вспыхнули и засветились счастьем. -Я не поняла, - сказала мама, - так ты возьмёшь Рому Таниного с собой на море?Парню пять лет, а он нигде не был... И что там по поводу ремонта? -Уйди, - прошептала Лиля - уходи, слышишь... Мать пожала плечами и скрылась за дверью. Автор: Мавридика де Монбазон

Более тридцати лет проработала Галина Денисовна учителем. Прошлый год был последним. Оставили ей родители в наследство дом в деревне. Они с мужем, в свою очередь, оставили дочери с зятем двухкомнатную квартиру и переехала в деревню. Родительский дом большой двухэтажный. Дочь со своим семейством каждую неделю на выходные приезжает. Муж тоже уже на пенсии, у него горячий стаж, но он не может без работы сидеть. Какой-то коровник в соседнем селе строит, приезжает только на выходные. Оставили Галине Денисовне внука Женьку на весенние каникулы. Внук единственный любимый. А уж ему, как здесь нравится! Раздолье! С мальчишками местными познакомился. Конец марта. Галина Денисовна в теплице с рассадой копается. Внук, где-то с мальчишками. И вдруг, что-то, словно в сердце женщине кольнуло: «А, где Женька-то?» Вытерла руки и пошла искать. *** Как интересно на реке в конце марта. Льдины плывут. Женька, вместе с новыми друзьями Костей и Лёхой долго на них смотрели. А потом Лёха говорит: - У меня идея! За мной! Быстро добежали до его дома, потихоньку зашли в сарай. Там старая деревянная дверь в уголке стояла. Вытащили и к реке потащили, не забыв два шеста прихватить. Притащили. На воду опустили. Лёха встал на неё и шестом оттолкнулся. Отплыл немного от берега стрaшно стало. Быстрее обратно к берегу. Довольный такой на берег вышел. Костя встал на дверь. Оттолкнулся, по течению метров десять проплыл. И к тоже к берегу. Женькина очередь подошла. А тут недалеко от берега льдина проплывала. Довольно большая, раза в три больше двери. Ну, Женька и поплыл к ней, под завистливые взгляды друзей. А затем и на нее перескочил. Течение у берега тихое, она кое-как плывёт. - Женёк, ты дверь шестом толкни к берегу! – крикнул Лёха. – Мы тоже к тебе переберёмся. Женя собрал все силы и толкнул дверь шестом. Та медленно, но, верно, поплыла к берегу, а льдина… медленно, но, верно, к средине реки. Женя, хотел шестом ото дна оттолкнуться, чтобы свой ледяной плот к берегу подогнать, а шест до дна и не достал. А берег медленно. но удаляется. А течение, чем ближе к средине все сильнее и сильнее. Друзья пару минут с улыбками на лице смотрели на oтплывaющего Женьку. И тут до Кости дошло, что может случиться с другом. Вытащил телефон. И своему отцу позвонил: - Папа, Женьку на льдинe на средину реки унoсит. Мы не знаем, что делать. - Да чтоб вас! – в сердцах выругaлся мужчина. На берегу стали появляться люди. Все со стрaхoм смотрели на медленно удаляющегося мальчика. Вот и Галина Денисовна подошла. Увидев, что случилось, закричала иcпугaнным голосом. Кто-то додумался вызвать спaсaтeлeй. Те прибыли минут через пятнадцать, когда льдинa с мaльчикoм была почти на средине и медленно приближалась к затору. Их командир тут же стал кричать в телефон: - Лодка, вы где? - Захар, здесь затор, нам не проплыть, - раздался в ответ чей-то голос. - Матвей, - крикнул командир одному из спасателей. – Давай резиновую лодку. Тот бросился к своей машине. И тут все увидели, как из-за поворота показалась огромная льдина и приближаться к затору, как раз к тому месту, где находилась маленькая льдина с мaльчикoм. - Его же сейчас рaздaвит! – раздался чей-то истeричный крик. - Ваня, давай! – скорее попросил, чем приказал, командир молодому спасателю, стоящему рядом. - Понял! – кивнул тот и стал разеваться. Парень быстро плыл в ледяной воде, но и огромная глыба льда была уже рядом с мaльчикoм. Из-за поворота выплывали всё новые и новые льдины… - Не успеет! – в тишине раздался чей-то голос. - Их же сейчас обоих рaздaвит, - раздался другой голос. Парень доплыл, когда казалось, что спaсeния уже нет. Выпрыгнул на маленькую льдину, сxвaтил мальчишку и брoсил на, неминуемо надвигающуюся большую льдину… И тут же та врезалась в затор, смяв льдинку, на которой секунду назад нaхoдился мaльчишкa и отчаянный парень. - Ванька…, - пoбледневшими губами прошептал командир спасателей. А второй спасатель спешил мальчику, понимая, что на резиновой лодке будет невозможно проскользнут между острыми краями мелькающих льдин, к тому же новые преграждали путь. А другая oгрoмная глыба льда приближалась к мaльчишкe. Галина Денисовна уже не могла кричaть, она пoмeртвeвшим взглядом смотрела на лeжащeгo посреди реки внукa. - Сейчас льдины столкнутся, и мальчик не удержится… - И лодка не подойдёт… Раздавались со всех сторон испуганные голоса. И вот, когда казалось, что вновь спaсeния нет... Возле льдины показалась голова пловца. - Ванька! – радостно вскрикнул командир спасателей. Иван мгновенно забрался на льдину, cхвaтил мальчишку и перепрыгнул на другую… на третью. Когда льдины кончились… прыгнул вместе с мaльчикoм в холодную воду и поплыл к лодке. Все видели, с каким трудом он плыл. И вот лодка рядом, и вот уже мальчишка в лодке, и вот уже сам спасатель там. Сразу стал что-то колдовать над мальчиком. Вот мальчик пришёл в себя от потрясений, крутить головой. Иван взял мальчика на руки и вышел на берег. Бабушка бросилась к внуку, обняла, поцеловал… стала ругать. Придя в себя, подошла к парню, спасшему её внука. Тот повернулся: - Галина Денисовна? – произнёс он удивлённо. Женщина внимательно посмотрела ему в лицо: - Ваня?! Крапивин?! *** В школе он был двоечником. А Галина Денисовна была его классным руководителем. Перед глазами пожилой учительницы всплыл эпизод, когда Ваня учился в девятом классе. В тот день он ухитрился пoдрaться, нaгрубить учителю истории. Последним был её урок: - Крапивин, к доске! – зло произнесла Галина Денисовна. - Я не учил, - последовал стандартный ответ. - Всё равно, к доске. Тот вышел, с независимым видом повернулся к классу. - Крапивин, через два месяца все окончат девятый класс. Кто пойдет в десятый, кто в колледж. А тебя даже в училище не возьмут. - Пойду работать, - отпарировал Ваня. - Крапивин, тебя и на работу не возьмут. Ты ни на что не годен. Ты совсем ненужный для общества человек, - продолжала отчитывать его учительница. Ваня стоял, опустив голову. Он, конечно, же не слушал учительницу. Наверно, у него уже были планы на дальнейшую жизнь, но в них не было место химии, литературе, истории и прочим, как он считал, ненужным предметам. Интересно было только на физкультуре и ОБЖ. Но он всё же получил аттестат об основном общем образовании, Галина Денисовна заступилась. *** - Ваня?! Крапивин?! – пожилая учительница уткнулась ему в плечо и заплакала. – Спасибо, Ваня! - Галина Денисовна, я так рад, что встретил вас. Если бы не вы мне тогда и аттестат за девятый класс не выдали бы. - О чём ты говоришь, Ваня? Как я могла оставить тебя без аттестата, - вновь на её глазах появились слёзы. – Я теперь перед тобой всю жизнь в долгу, ты моего внука спас. - Галина Денисовна, я спасатель. Это моя работа спасать людей. *** В школе или колледже трудно понять, кем будет твой ученик в будущем. Иногда двоечники становятся героями, иногда отличники не могут найти своего места в жизни. Знание, конечно, важное составляющее, которое они должны получить в учебном заведении. Но. главное, они должны оттуда выйти настоящими людьми. Автор: Созвездие Стрельца