Свернуть поиск
Была у меня соседка, Прасковья. Царствие ей небесное, золотая была женщина, хоть и строгая на вид. И вот как-то в начале лета привезли ей внука на все каникулы. Мишенькой звали. Мальчонке лет десять было, худенький, глазищи большие, испуганные. Прасковья ко мне тогда каждый вечер заглядывала, жаловалась, вздыхая: «Ох, Семеновна, не приживется пацан. Скучает он по дому своему, по асфальту, по машинам. Все сидит на крыльце, коленки обнимет, и молчит. Я ему и пирожков с земляникой, и молока парного, а он клюнет, как птаха, и опять в свои мысли уходит».
Жалко мне было мальца. Ребенок-то не виноват, что оторвали от привычного уклада. Но деревня она ведь лечит. Кого воздухом, кого трудом, а кого и людьми хорошими.
А жил через два двора от Прасковьи наш сельский плотник, Алексей Иванович. Один жил, жену свою давно схоронил, так и не женился больше. Вся его жизнь в деревяшках была. Руки у него, помню, все в мозолях шершавых, смолой да стружкой пахли. И никогда он без дела не сидел. То соседке забор поправит, то ребятне скворечники сколотит, то стулья кому починит. Никому в помощи не отказывал, и денег сроду не брал. «Мне, - говорил, - радость, когда дерево в дело идет, а не гниет без толку».
И вот стала я замечать: как утро настает, стукнет калитка у Прасковьи, и Мишаня тихонько так, вдоль заборчика, к дому плотника бредет. Сначала-то он просто у забора стоял. Прижмется носом к жердям и смотрит не отрываясь, как Алексей Иванович рубанком по доске ведет. А рубанок тот - вжик, вжик! И летит золотая, кудрявая стружка, на солнце переливается. Завораживающее дело, скажу я вам.
Дед Леша делал вид, что не замечает постреленка, а сам, хитрец эдакий, то доску поближе к забору положит, то инструмент перебирать начнет, чтобы мальцу виднее было.
А через неделю смотрю: Мишка-то уже во дворе у плотника сидит. На чурбачке примостился, глазенки горят. Алексей Иванович ему гвозди доверил подавать. Так они и сдружились. Удивительное это было зрелище, родные мои. Старый да малый. Дед пилит, а Мишка доску изо всех силенок держит, сопит, краснеет, но не отпускает.
Вечерами, бывало, выйду на крылечко свое, прислушаюсь. Тишина над деревней висит, только кузнечики стрекочут, да голос Алексея Ивановича гудит неспешно. Он ведь Мишке не просто ремесло передавал, он ему душу деревни открывал. Рассказывал про людей, которых уж нет, про то, как в войну здесь выживали, как дома всем миром строили.
«Ты, Мишаня, запомни, - слышала я как-то его слова, когда мимо его двора проходила. - Дерево, оно живое. Оно ласку любит и правду. Если схалтуришь, гвоздь криво вобьешь - оно скрипеть будет, ругаться. А если по совести сделаешь, так оно век простоит. Доброе дело, Миша, оно всегда своего хозяина переживает Человека уж нет, а тепло рук его осталось».
Мишка слушал, затаив дыхание. И как-то незаметно преобразился мальчишка. Загорел, окреп, глаза заблестели. По деревне стал бегать с местными сорванцами, коленки в зеленке - обычное дело. Забежит ко мне в медпункт: «Тетя Валя, помажьте скорее, меня там дед Леша ждет, мы скворечник доделываем!» И пахло от него уже не чужим, не дальним, а нашим - солнцем, пылью дорожной да сосновой смолой.
А в конце августа, перед самым отъездом Мишиным, сделали они ту самую лавочку. Алексей Иванович доски выстругал, гладкие-гладкие, а Мишка их шкуркой затирал до седьмого пота. Несли они ее к колодцу вдвоем. Плотник с одного края, а Мишка, надувшись от гордости, с другого. Поставили. Дед Леша руку на плечо мальчишке положил и говорит так серьезно, по-взрослому:
- Ну вот, Михаил. Теперь это и твоя работа тоже. Люди сидеть будут, отдыхать, а значит, и нас добрым словом помянут.
Уезжал Мишка со слезами. Прасковью обнимал, деда Лешу за куртку рабочую держал, отпускать не хотел. Обещал на следующее лето приехать.
Да только жизнь, милые мои, не всегда по нашим планам строится. То река времени тихо течет, а то как повернет круто... На следующий год Прасковья слегла. Сердце. Я у нее сутками дежурила, но не вытянули мы ее. Схоронили на нашем бугре под березами. Родня дом продала, и Мишку больше к нам не привозили.
А еще через пять лет ушел и Алексей Иванович. Тихо ушел, во сне. Утром не вышел во двор, я почуяла неладное, побежала - а он лежит на своей кровати, лицо светлое, спокойное, а на тумбочке недорезанная деревянная игрушка-свистулька осталась. Опустела деревня без его топора, ох как опустела…
Годы полетели, как листья осенние. Я все так же в медпункте своем людей принимала, раны перевязывала, давление мерила, да души лечила, как умела. Лавочка у колодца потемнела от дождей, парочка гвоздей вылезла, но стояла крепко. Бабоньки наши на ней все так же суды-пересуды вели, девки с парнями по вечерам сидели.
Помню, стоял такой же теплый летний день, взяла я ведерко свое эмалированное, да пошла к колодцу за водицей свежей - чайник-то в медпункте совсем пустой стоял. Вышла за калитку, гляжу: у околицы машина чужая стоит, пылью дорожной припорошенная. А по нашей улице, прямо в мою сторону, идут двое. Мужчина высокий, в простой светлой рубашке, а с ним девчушка лет пяти, в сарафанчике в горошек, косички смешные во все стороны торчат.
Идут они по деревне неспешно. Мужчина по сторонам смотрит, и вижу я, как у него лицо-то меняется. То остановится, то рукой по старому плетню проведет, будто вспоминает что. Не стала я торопиться, греметь ведром, встала тихонько в тень за куст сирени, что у самого сруба разрослась. Подошли они к колодцу. Мужчина постоял, посмотрел на лавочку нашу потемневшую, и вдруг опустился на нее. Ладонью по доскам провел, бережно так, словно с живым человеком поздоровался.
Девочка-то рядом крутится, всё ей тут в диковинку. Подошла к отцу, ладошкой маленькой по шершавой доске похлопала и спрашивает звонко:
- Пап, а чья это скамейка такая старая? Ей, наверное, сто лет!
Мужчина улыбнулся, посадил дочку на колени. А я стою у меня дыхание перехватило. Глаза-то его, Мишкины глаза! Те самые, что двадцать пять лет назад на рубанком завороженно смотрели.
- Эту лавочку, доченька, один очень хороший человек сделал, - голос у него густой стал, бархатный, но дрогнул немного. - Старый плотник Алексей Иванович. У него руки были золотые, а сердце еще больше. Он меня, городского мальчишку, не только гвозди забивать научил. Он меня по совести жить учил. Говорил, что доброе дело всегда хозяина переживает.
Девочка глазенками захлопала:
- И ты ему помогал?
- Помогал, - кивнул Михаил. - Вот эту доску на спинке я сам шкурил. До мозолей тер.
Не выдержала я, дорогие мои. Опустила ведерко свое тихонечко прямо в траву, чтоб не брякнуло, вышла из-за сирени да и шагнула к ним навстречу. Сердце в груди колотится, ноги тяжелые, а иду, будто лечу. Подошла, стою, смотрю на него. Он с лавочки-то поднялся, прищурился на меня… и как выдохнет:
- Тетя Валя? Семеновна?
Господи, обнял он меня так, что у меня косточки хрустнули. Стоим мы у колодца, я ему в рубашку уткнулась, слезы сами катятся по щекам морщинистым, а он меня по спине гладит.
- Вырос-то как, батюшки… - только и смогла я выговорить, отстранившись. - Я ж тебя во-о-от таким шкетом помню.
Долго мы потом у меня на веранде сидели. Я чай заварила, варенья земляничного достала. Миша рассказывал про жизнь свою. Отучился, работает на заводе мастером, людей в подчинении много. Женился вот, дочка растет.
- Знаете, Валентина Семеновна, - говорил он, глядя в чашку, - я ведь всю жизнь эту деревню помню. И деда Лешу. Когда мне трудно бывает, когда не знаю, как поступить по справедливости, я глаза закрываю и слышу, как он рубанком вжикает. И сразу все на свои места встает. Вот, привез дочку показать, откуда у папы корни растут.
А после чая Миша поднялся, посмотрел на часы и спрашивает:
- Тетя Валя, а хозмаг-то в райцентре еще работает? Успею?
- Успеешь, - говорю, - там до шести открыто. А чего тебе понадобилось-то?
Он только улыбнулся загадочно, дочку в машину усадил, и уехали они.
Вернулись часа через полтора. Смотрю - Миша багажник открывает, а оттуда свежими досками пахнет. Купил в райцентре! И банку краски зеленой привез, и инструменты с гвоздями новенькие блестят.
Подошли они с девочкой к колодцу. Михаил старые, прогнившие деревяшки на спинке лавочки аккуратно оторвал, а новые, свежекупленные, приколотил. А потом смотрю - кисточки достали. И принялись они вдвоем ее красить. В яркий такой, зеленый цвет, как весенняя трава.
Я вышла, принесла им квасу. Девочка перемазалась краской до самых ушей, счастливая, щебечет что-то. А Миша стоит, смотрит на обновленную лавочку, лоб рукавом вытирает. И пахнет в воздухе, знаете, удивительно так… Свежей краской, старым, нагретым за день деревом и чем-то неуловимым, вечным. Тем самым добром, которое не исчезает, не растворяется во времени, а передается из рук в руки, от сердца к сердцу.
Уехали они уже поздно вечером. А лавочка наша зеленая стоит. Светится у колодца, как маячок. Помню на следующий день, бабка Нюра присела на нее, ахнула: «Гляди-ка, Семеновна, кто-то лавочку нашу подновил! Дай Бог здоровья доброму человеку». А я только улыбнулась в ответ и кивнула.
Иду я бывает мимо, смотрю на эту скамеечку зеленым выкрашенную и думаю. Бегаем мы всю жизнь, суетимся, обиды какие-то копим, всё делим что-то... А жизнь-то пролетает - оглянуться не успеешь. И самое ценное, что от нас в людской памяти остается - это простое человеческое тепло. Слово доброе, вовремя сказанное, да вот такая обычная лавочка, где соседка с полными ведрами присядет дух перевести, выдохнет устало и вспомнит тебя добром.
А вы как считаете, дорогие мои? Есть ли в вашей жизни такой «дед Леша», чьи слова вас до сих пор в трудную минуту греют?
Автор: Записки сельского фельдшера
0 комментариев
0 классов
- Яша , я прошу тебя только не уходи , - выла Дарья в голос.
- Да , пойми , Дашка , не люблю я тебя . И потом , дите у меня там . А ты мне так и не родила за пять лет совместной жизни.
Дарья и Яков прожили в браке пять лет. Якова насильно женили на Дарье , поскольку невеста богатая была . А Кулаковы жили бедно . Конечно , в селе Колодино осуждали за это и тех и других , но молчали. Приданое невесты , ох как пригодилось Кулаковым , да и денег у Полетаевых было много , хозяйство . Всем этим щедро делился отец Дарьи, Михаил Трофимович , поскольку Дашка засиделась в девках . Брать замуж девку никто не хотел из деревенских и ближайших околотков , потому как очень некрасивая Дарья была.
Волосы рыжие , нос большой , глазки маленькие , а уж если улыбнется , так уж и вздрогнешь от улыбки ейной.
Зато душа у Дашки была хорошая . Добрая душа . На улице даже котенка брошенного приласкает , не то , что человеку поможет, никому худого слова за жизнь не сказала . Она знала , что такая страшненькая , да и фигурой не вышла , тощая , как жердь , но старалась не обращать на это внимания. Она жизнь любила . Всем только добрые дела делала .
От природы Дарья знала толк в лечебных травах . Людям частенько помогала . В деревне уважали ее все за это .
Мария Семеновна , свекровь Дашки любила ее. Любила , как дочь .
- Яшка , ты чего удумал ? К Нинке собрался? Так вот , шишь , тебе , - показала она перед самым Яшкином носом дулю. – Видал ? Дома будешь сидеть , никуда не пойдешь . Здесь твоя жена , здесь твоя семья.
Мария Семеновна была женщиной строгой . Ее боялась вся деревня . А тут НА тебе , Дашку вздумали обижать. Мария Семеновна была женщиной расчетливой , и сначала радовалась , что деньги в дом через Дашку придут , а когда получше ее узнала , даже про деньги забыла , богатства разные .
- Мне никого , кроме Дарьи не надо , - говорила она и домочадцам, и сельчанам.
Все знали , что Яков прижил с Нинкой Зубовой дите. Три года мальчонке исполнилось . Вот уж когда убивалась Дарья. Но Мария Семеновна не дала тогда сыну уйти из семьи . Переругались насмерть , а не пустила.
С тех пор Яков совсем возненавидел Дарью. Даже в разных постелях спали . Где уж тут о детях думать. А все равно упрекал Дарью за то , что детей ему не подарила .
Был у Якова родной брат, Иван.
Иван давно был женат на Лушке Петровой . Хорошая была девка. Вообще Марии Семеновне, надо сказать , со снохами повезло . И снохи ведь между собой ладили .
Иван с Лушкой внучонка подарили Марии Семеновне . Уж та нарадоваться не могла . Алешке уж шестой год пошел .
Яша , пощади , не уходи , - рыдала в голос Дарья .
- Уйди , ты понимаешь , что ты мне ненавистна .
Лушка пыталась оторвать Дарью от ног Якова.
- Не пущу , - кричала Мария Семеновна и встала поперек двери , а потом и легла на пороге.
- Сможешь через мать переступить , так иди , - сказал она страшным голосом.
- Маманя , да что ж вы со мной творите , - чуть не плакал Яшка. – Но ведь не люблю я ее .
- Жена она твоя . Потом вспомянешь мои эти слова . Не будет тебе жизни без Дарьи . Она хранитель твой .
- Что за глупости , - скривился Яков .
- Я тебе говорю , что ангел – хранитель твой, Дашка . И всей семьи нашей . Ее беречь нужно .
Яшка молча перешагнул через мать и ушел из дома.
Мария Семеновна встала с порога , отряхнула подол платья .
- Нет у меня больше младшего сына , сухо сказал она и вытерла глаза , хотя в них не было ни слезинки .
Жизнь шла своим чередом. С тех пор прошло два года . Кулаковы выправили свое положение . Дашка была небедной , приданое за ней хорошее отец дал . А еще Дарья работать любила . Весь день в огороде. Лушка та баба с ленцой , все больше по дому. Не любила она в огороде работать . А Дарья исподволь руководила Лушкой , та даже не замечала , что подчиняется Дарье . И все как-то теперь вертелось вокруг Дарьи. И свекрови Дарья угодить успевала . Имя Якова не упоминалось в доме. Словно его и не было никогда .
Нинка с Яшкой не спали уже две ночи. У них заболел ребенок. Да так сильно , что Нинка напугалась. Сашка кашлял и задыхался .
- Беги быстрей к фельдшеру , пусть придет , - сказала своему мужу Нина .
Яшка бросился к Нефедовой Анне Петровне .
- Так нет ее , - сказала дочь . – В город с отцом подались . Свекровь прихворнула к доктору повезли.
Яшка вышел от Нефедовых и почувствовал, как слезы текут по его лицу . И такую безысходность он ощутил в этот момент. Стояла лютая зима . В
этом году намело такие сугробы , что даже старожилы не помнят таких зим. При этом стояли суровые морозы. Все деревья были покрыты инеем.
Дарья мыла пол , когда отворилась дверь. И с клубами снежного пара , ввалился в родной когда-то дом , Яков .
- Ребенок мой умирает , - сказал Яков и сел на лавку.
Дарья молча обтерла руки об подол платья и через десять минут была готова.
- Идем , - решительно сказала она Яшке.
Они пришли , когда Сашка почти у же не дышал . Губы у мальчонка посинели.
- Круп , - сразу же сказал Дарья. – Выйдете из избы , - приказала она .
- Ну , живо , в сени .
- А если ты загубишь его ?- заистерила Нинка .
- Делай , что тебе говорят , - зло сказал Яков и подтолкнул ее к сеням .
Дарья долго не разрешала заходить родителям в избу , а потом уставшая отворила двери в сени.
- Все . Опасность миновала . Будет жить , - сказал она , утирая пот со лба.
Дарья качаясь пошла домой . Она шла и думала , как несправедлива к ней жизнь . Она так хотела иметь своих детей , но судьба не дала ей такой возможности.
- Где ты была ? – спросила Лукерья , когда она вошла в избу . – Тебя маманя обыскалась . Уж и к соседям бегала .
- А что случилось ?
- Да ничего . Просто ты ушла и слова не сказала.
- Я у Якова была .
Лушка как-то странно посмотрела на Дарью.
- Зачем.?
- Сашка заболел .
- Я бы сроду не пошла , - сказала Лукерья .
- Так ведь дите же , - изумилась Дарья.
- Так ведь не твое .
- Так что ж я злыдня что ли какая. Ребенок –то здесь причем?
- Мать вон из- за тебя до сих пор с Яковом не общается , а ты к нему в гости ходишь . А ведь она Якова всегда любила больше , чем моего Ивана . Я ведь слышу как она по ночам плачет и молится за Яшку.
- Так сказала же , дитю помочь .
- Помогла?
- Да .
- А ты думаешь тебе Яшка спасибо скажет и вернется .
- Ничего такого я не думаю . Я на смогла дитя в беде оставить .
- Чего ругаетесь , - спросила Мария Семеновна , входя в избу .
- Мама , она Яшке помогает . А он через тебя переступил и знать нас не желает .
- Все правильно Дарья сделала , дите здесь ни при чем , - сказал Мария Семеновна . – А тебе еще доброте у нее поучиться надобно, - строго сказала она старшей снохе.
Иван с Лукерьей жили, как кошка с собакой . Ругались каждый день .
- Как они мне надоели , - часто говорила Мария Семеновна Дарье .
- Так что ж поделать , муж и жена .
А тут недавно Иван прижал Дарью в сенцах в углу , да так неожиданно , что Дарья даже чашку с холодцом уронила , которую несла .
- А чего ты у нас живешь ? На что надеешься ? - спросил ее Иван .
- Ни на что. Просто это мой дом . Я замуж вышла .
- Так ведь у Якова другая жена .
- Привыкла я здесь .
- А как же родной дом ?
- Не хочу . Нет у меня с матерью понимания.
- А может мы с тобой понимания найдем , - предложил Иван и полез к Дарье с поцелуями .
- Иди ты к лешему , - оттолкнула его Дарья . – А будешь приставать , все Лушке расскажу .
- Я как в малине , одни бабы вокруг меня, - расхохотался Иван и хлопнул себя по бокам.
- Бессовестный , креста на тебе нет , - сказал Дарья и щеки ее запылали.
Сколько не пытался потом Иван к Дарье приставать , ничего у него не получалось . Однажды Дарья тесто месила , так она сзади подошел , и пытался ее приобнять . Дарья извернулась , да очень хлестко вдарила ему грязной рукой по его бесстыжей роже . На лице осталась от муки след . В это время и вошла Лукерья в избу.
- А , милуетесь . Мужа у меня увести хочешь . Играетесь . Игрищ за моей спиной устроили. Я давно примечаю , как он смотрит на тебя , - визжала Лукерья.
- Луша , так ведь наоборот , я не приваживаю его окаянного , - оправдывалась Дарья .
- Я сама все видела , - вопила Лукерья.
- Маманя , они тут за моей спиной любовь крутить вздумали , - орала Лукерья входящей в избу Марье Семеновне .
- Мама , неправда это .
Марья Семеновна посмотрела на поддернутый подол платья Дарьи и сбившийся на бок платок и фартук и страшно разозлилась. Все зло ее , которое копилось столько лет на Яшку , вылилось на голову Дарьи .
- Это еще что ? – зло спросила свекровь .
- Так ведь у меня руки в муке.
- Перед мужиком ? А ты чего около нее околачиваешься?
- Так ведь она сама ко мне пристает , - врал Иван .
Скандал разразился ужасный , и Мария Семеновна с позором выгнала Дарью из дому.
- Не нужно мне твое богатство . Иди к своим родителям . Через тебя одни беды мне приходят , - громко кричала она . Да так , что вся улица слышала .
- Мама , неправда ваша .
- Правда . Уходи . Пошла вон , - продолжала свекровь.
Она все это время очень по сыну скучала , и жалела , что тогда так погорячилась .
Дарья вернулась домой . В родном доме ее плохо приняли .
- Чего пришла ? – сказал отец .- За тебя такие деньги были отданы , лишь бы только тебя сбагрить , а ты снова сюда заявилась окаянная , - рычал он на Дарью.
- Куда ж мне деваться –то теперь ? - беспомощно спрашивала Дарья .
- А куда хочешь. Мы тебя свекрови отдали да приданого за тобой кучу. Так что туда и иди , - вторила отцу мать Дарьи . – Не пущу на порог . На кой ляд ты нам сдалась . Столько денег за тебя заплачено , лишь бы тебя пристроить .
Дарья вышла в поле . На сто верст колосится рожь . И нет конца и края этому золотистому морю.
Дарья пошла вперед по полю , а потом вышла на проселочную дорогу .
- Садись подвезу , - услышала она , пройдя километров десять. – Тебе куда ?- спрашивала ее старичок. Он правил старой лошаденкой , а сам сидел в телеге чинно , словно вел за собой кавалерийский полк .
- Я не знаю куда мне .
- Стало быть , некуда ? – заключил он .
- Да .
- Ну тогда поехали в нашу деревню.
Так появилась Дарья в деревне Серебряные ключи .
- Могу предложить тебе дом тетки Пелагеи , померла недавно , -сказал ей председатель Николай Николаевич , мужчина в возрасте , давно овдовевший.
Прошло полгода . Дарья прижилась на новом месте . Деревенские ее полюбили. Она у них теперь знатная травница. Чуть что , бегут к Дарье . Часто к ней захаживал и председатель . А однажды так и остался .
- А что мужик я давно овдовевший . Мне жена нужна . Выходи за меня , обижать тебя никогда не буду , - сказал Николай Николаевич .
Дарья краснела от смущения , но от предложения не отказалась .
Как то спросила ее соседка Нюрка Полева .
- А любишь ты нашего председателя ? Говорят , что ты из жалости за него вышла .
- Раньше на Руси говорили я тебя жалею , что значит – люблю . Вот и я жалею моего мужа . Очень жалею. Переживаю за него . Стало быть люблю.
Автор: Вера Александрова
0 комментариев
0 классов
Снaчала Наташа не понрaвилась Вере Степановне – какая-то она беспoродная: блеклaя, маленькая, волoсики серенькие, зачесанные в мышиный хвoстик.
Пoчему-то ей предстaвлялось, что у ее Мишки будет другая избранница – длиннонoгая и утонченнaя красавица, под стать ему, но он привел вот эту вoт «полметра недоразумения», как рассказывала Вера Степанoвна свoим подругам. Но потoм она еще узнала, что у Наташи есть маленький сын, и это был настoящий шoк.
- Миша, не дури! – говoрила Вeра Степановна своему сыну. – Ты молод еще и не знаeшь, что такое чужой ребенок! Никакой романтики не будeт, а срaзу быт – пoлзунки, смеси, крики по ночам. Тебя будет раздражать, что это не твой кровный сын, а какого-то чужого парня, а тeбе его еще вoспитывать надо, дeньги вкладывать!
- Мама, какие ползунки и смeси? Ему уже пятый год! Он в садик ходит. Да и вooбще он слaвный парeнь, надо тебя с ним познакомить, чтобы ты растаяла.
- Вот еще! – фыркнула Верa Степановна. – Даже не думaй этoго делать, не приму! Женись на свoбодной девушке и начните жизнь с белого листa.
- Тaк я и с Натaшей начну жизнь с белoго листа, - ответил Миша. – Егорка нам не пoмешает. Он даже свoего отца не знает, Наташу бросил ее парень, кoгда узнал о беременности.
- О, так она еще и нaгуляла? – вoзмутилась Вера Степановна. – Хороша невестка.
- Страннo! А как тетя Рая, твоя сестрa родила без мужа, так ты другое говорила. Ругала ее мужика, котoрый помaтросил и бросил! Что же ты такaя двуличная?
- Но это да - другoе! – проворчала Вера Степaновна. – Только не женись на этoй мышке.
- Мамa, мы уже все решили! – сказал Миша. – Снимeм пока квартиру, жeнимся, потом вoзьмем ипотеку. Егoрку я усыновляю, у него все равно никaкого папы нет, а он чем-то даже похoж на меня. Он уже меня папoй называет.
- Эх, присушила тебя эта полyметровая! – застонала Вера Степановна. – Опoила чем-то! Ну смoтри сам, пожалеешь! А этого ребенка не усынoвляй, а то алименты еще будeшь платить. И сюда мне его не привoди, слышишь?
Но Миша не услышaл, привeл-таки.
За пoлчаса до их прихода Вера Степановна подвернула ногу – ничего сeрьезного, но надo было отлежаться. Они пришли вдвoем – Миша и Егор. Лежa на диване, Вера Степановна гневнo сверкнула глазами на сына – мол, я же просила ребенка не привoдить, но Миша будто бы этого не заметил. Скaзал, что Наташа на работе, а они тут с Егоркой мимо прoходили.
- А ты чего этo лежишь? – спросил Миша. – Нoгу подвернула? Есть какая-нибyдь мазь? Сейчас я в аптеку сбегаю, погоди. Егорка, подожди здесь, познакомься с бабyшкой.
Егор сeл на краешек кресла и смущенно улыбнулся женщине, которая на нeго недоверчиво смотрела. Он и правда был прелестный ребенок, которым можно только умиляться: большие синие глaза, длинные рeсницы, аккуратные розовые губки, почти что бантиком.
- А вы мoя бабушка? – мягко спросил Егорка.
Веpa Степановна пoжала плечами и ничего не отвeтила.
- А где ваш дeдушка?
- Нету дeдушки, - Вера Степановна невольно улыбнулась – уж слишком забавный был этот малыш.
- А у мoей вторoй бабушки есть дедушка. Но только они далеко живут, я их только по телефoну видел.
«А, ну все понятно! – подумала Вера Степановна. – Решили на меня пaцана повесить, так как родители Наташи далеко. Ну не дождетесь!».
- А вы болeeте? – с сожалением спросил Егорка. – Надо вас как-то вылечить.
- Сейчaс мне Миша мaзь принесет, и я вылечycь.
Егорка слез с креслa и пошел на кyxню. Послышался звук льющейся воды. Вера Степановна хотела встать, но мешала боль в ноге. Через несколько секунд появился Егорка с кухoнным полотенцем, в котором была слегкa намочена серeдинка.
- Кто тебе разрешaл самому лaзить на кухне? – строго спросила Вера Степановна
Егорка вздрoгнул, растерялся и смутился от такого грозного вопроса.
- Я прoсто хотел, - заикаясь ответил он. – Я хотел, чтобы вы не болели! Вот, если этим мокрым местом приложить ко лбу и дать таблетку, то болезнь совсем пройдет. Так мама папу недавно лечила, когда у него голова бoлела.
Егoрка растеряно стоял посреди комнаты с полотенцем в руках и не знал, чтo теперь делать. «Боже мой, какой заботливый мальчик, - умиленно подумала Вера Степановна. – А я, дура такая, тoлько напугала ребенка. И чего я сoрвалась на малыша? Он то тут причем? Мишка даже таким забoтливым в детстве не был, даже не жaлел меня».
- А ну пoнятно, - Вера Степановна мягко улыбнулась. – Ну если помогaет, то давай приложу, может и легче станет.
- А давайте я вам помогу, покажу, как прaвильно!
Егоркa приложил полoтенце ко лбу бабушки, и при этом сделал бровки домикoм – явно у ребенка есть сострадание. Он такой хорошeнький, действительно, как тут не рaстаять? Стали разговаривать, и Вера Степановна заметила, какой он не по годам умненький и вежливый мaльчик. Пришел сын, принес мaзь, забрал Егорку. Нога очень быстро стала проходить. «Навернoе, полотенце помогло» - в шутку подумала Вера Степановна.
С тех пор Верa Степановна стала чувствовать потребность в общении с Егоркой. «Тебя что, тоже присушили» - шутили подруги. Да она и сама не знaла, вот нравился ей этот птенчик. Ну зачем смoтреть сериалы, или отдавать свoе время на бессмысленное рукоделье, если можно его посвятить этому мaльчику, который с нежностью называл ее бабушкoй?! Она даже была благодарнa Наташе, которая рoдила Егорку и сделала ее жизнь светлee.
- Егoрушка, а я за тобой, - гoворила все время Вера Степановна, едва переступая порог квартиры Миши и Наташи. – Бaбуля зарплату полyчила, пойдем ее мoтать: мороженое, карусели, все что захочешь!
Натaша родила от Миши дочку Алину. Конечно же, Вера Степанoвна была рада, но по-прежнeму забирала семилетнего Егoрку, чтобы родители зaнимались младенцем. Сейчас, когда внучке идет четвертый год, бабyшка конечно же, забирает обоих детей на всякие развлечения, но все же большее внимaние уделяет как всегда своему любимчикy Егoрке.
- Стрaнно, - говорят подруги. – Все нoрмальные бабушки родным внукaм все внимание отдaют, а ты больше к Егорке тянешься. А Алинку чего так обижаешь?
- Ну прям – обижaю, я их обoих люблю! – отвечает им Вера Степановна. – Алинка хитрaя, она свое возьмет, к тому же страшная капризулька, избалованная родителями. Вот не знaю, как это объяснить, но Егорку я действительно люблю бoльше роднoй внучки. Он такой – мой-мой! Как вспомню, как я на него рявкнула тoгда из-за этого полотенца, а он рaстеряно стоял посреди комнаты, так сердце крoвью обливается! И что это на меня тогда нaшло? Я так рaда, что у меня есть Егоркa, мaльчик мой родной!
Автop: Tetоk nеt
0 комментариев
4 класса
– Ты что, совсем уже? Мало мне проблем, так ещё ты на мою голову свалился! – Инна стояла посреди двора, уперев руки в бока, и смотрела на мокрый комок шерсти, который жался к ржавой калитке и глядел на неё снизу вверх круглыми, как пуговицы от старого пальто, глазами.
Щенок не скулил. Не тявкал. Просто сидел и смотрел – с таким выражением, будто заранее знал, что его сейчас прогонят, и уже был к этому готов. Только хвост чуть-чуть подрагивал – то ли от холода, то ли от последней, ещё не убитой надежды.
Утро было серое, октябрьское. Над посёлком Каменка висели тучи – низкие, набрякшие, будто кто-то развесил над домами мокрое бельё и забыл снять. С ночи моросил дождь, и земля раскисла до состояния жидкого шоколада – только без всякой сладости.
Инна вышла во двор в шесть утра – покормить кур. Куры у неё были нервные, крикливые, и, если задержать завтрак хоть на полчаса, поднимали такой ор, что соседка баба Зина начинала стучать по забору палкой и кричать: «Иннка, уйми своих кукарекалок!»
Вот она и вышла – в резиновых сапогах на босу ногу, в старой куртке мужниной, которая была ей до колен, с ведром в руке. И нос к носу столкнулась с этим существом.
Щенок был маленький, грязный и мокрый. Непонятной породы – если порода вообще имелась. Уши висели тряпочками, лапы толстые, несуразные, как у табуретки, которую мастерил нетрезвый столяр. Цвет – бурый, с рыжими подпалинами, будто его макнули в грязь, а потом слегка ополоснули в луже.
– Нет, – твёрдо сказала Инна. – Даже не думай. Я одна живу. Мне себя кормить не на что.
Она развернулась и пошла к курятнику. Пока рассыпала зерно, пока меняла воду, пока выгребала из-под насестов – щенок сидел у калитки и ждал. Не лез, не бежал следом. Просто сидел.
Инна вернулась с пустым ведром, посмотрела на него и вздохнула. Тяжело, как будто на плечи ей положили ещё один мешок – а она и без того несла три.
– Ладно. Пойдём.
Она зашла в дом, вынесла алюминиевую миску – ту самую, из которой когда-то ел кот Барсик, царствие ему небесное, хороший был кот, мышей ловил исправно, пока не ушёл однажды зимой и не вернулся. Покрошила хлеба, плеснула молока.
– На вот. Ешь. Только имей в виду – это разовая акция.
Щенок ел жадно, захлёбываясь, давясь, – видно было, что голодал не день и не два. Хвост при этом крутился, как пропеллер маленького вертолёта.
Забот у Инны хватало. После того как Серёга – муж, теперь уже бывший – уехал в город «на заработки» три года назад и не вернулся (зато прислал через полгода развод по почте, как открытку к Новому году), она тянула хозяйство одна. Дом – старый, ещё бабкин, с просевшей крышей и печкой, которая дымила, если ветер дул с запада. Огород – десять соток. Куры – семь штук, одна из которых несла яйца через день, а остальные шесть, похоже, считали себя декоративными.
Денег не было. То есть были, конечно, но если их разложить на столе – картина получалась грустная, как осенний пейзаж за окном. Пенсия матери, которую та получала в райцентре и половину отдавала: «На, дочка, а то ведь пропадёшь». Подработка – Инна шила на заказ: подшивала брюки, перелицовывала пальто. Платили кто деньгами, кто продуктами, а кто и спасибом – но спасибо, как известно, в кастрюлю не положишь.
Щенок не ушёл – ни через час, ни к обеду. Сидел у крыльца, свернувшись калачиком, и дрожал. Дождь усилился, и маленькое тело тряслось так, что у Инны что-то сжалось внутри – где-то между рёбрами, в том месте, где, говорят, живёт совесть.
Она позвонила Наташке – подруге, единственной, которая осталась в посёлке.
– Натах, тут щенок прибился. Не знаю, что делать.
– Забери себе.
– Ты с ума сошла? Мне себя кормить не на что, а тут ещё собака.
– Ну тогда в приют вези. В Берёзовке есть, «Четыре лапы» называется.
– Тридцать километров. На чём я поеду?
– У Михалыча попроси. Он на рынок завтра собирался.
Инна повесила трубку и снова посмотрела в окно. Щенок поднял голову и – ей-богу, она потом клялась, что не придумывает – посмотрел прямо на неё. Через стекло, через дождь, через все тридцать метров двора. Так, как смотрят дети в детдоме, когда приходят «смотрины» – с надеждой и страхом одновременно.
– Куда мне тебя? Будешь жить в приюте, – сказала Инна, выходя на крыльцо. – Там тебя накормят, может, хозяев найдут. А у меня – сам видишь.
Она махнула рукой в сторону двора – покосившегося забора, поленницы, которая грозила развалиться от любого чиха, крыши сарая, покрытой рубероидом так давно, что он местами стал прозрачным.
Щенок встал, подошёл к ней и ткнулся носом в сапог. Инна отдёрнула ногу.
– Не подлизывайся. Решено.
Она нашла старую коробку, положила на дно тряпку и сунула под крыльцо.
– Вот тебе дом. Временный. До завтра.
Ночью Инна не спала. Ворочалась, вставала, подходила к окну. Дождь лил как из ведра – настоящий ливень, злой, хлёсткий. Она думала о щенке в коробке под крыльцом и ругала себя за то, что думает. Потом встала, накинула куртку, вышла.
Коробка промокла насквозь. Щенок лежал в ней, свернувшись в тугой комок. Когда Инна наклонилась, он поднял голову и лизнул ей руку – один раз, быстро, словно извинялся за беспокойство.
– Ну всё, пошли, горе моё луковое, – сказала Инна и взяла его на руки.
Он был лёгкий, как пустой мешок. И тёплый – вернее, он пытался быть тёплым, но дрожь не давала.
Она положила его у печки на старую телогрейку. Щенок вздохнул – глубоко, всем телом – и закрыл глаза. Будто добрался наконец туда, куда шёл всю свою короткую жизнь.
– Только до завтра, – сказала Инна. – Завтра – в приют.
Михалыч – сосед через три дома, мужик крепкий, молчаливый, из тех, что говорят мало, но всегда по делу – согласился подвезти.
– Садись, Инка. Только чтоб не нагадил мне в машину.
Дорога до Берёзовки была – как жизнь в российской глубинке: местами ничего, местами ужас. «Буханка» прыгала на ухабах, как козёл на выпасе. Инна держалась за ручку над дверью и думала.
Думала о том, что вот живёт одна в бабкином доме, в посёлке, где осталось сорок жилых домов из ста двадцати. Магазин закрыли в прошлом году. Школу – пять лет назад. Что мать звонит каждый день: «Переезжай в город, что ты там одна, как сычиха?» А Инна не переезжает, потому что дом. Бабкин. С яблоней во дворе, которую дед сажал ещё до войны. С запахом старого дерева и сухих трав, которые бабка развешивала на чердаке.
В приюте пахло псиной, дезинфекцией и чем-то ещё – то ли тоской, то ли просто старым линолеумом. Собаки лаяли за дверями вольеров – кто басом, кто хрипло, как старый пьяница в караоке.
Навстречу вышла женщина – полная, в фартуке, с уставшим лицом и добрыми глазами. Из тех, что выглядят на пятьдесят, а на самом деле им сорок, потому что чужая боль старит быстрее, чем годы.
– Здравствуйте. Я – Инна. Щенка привезла.
– Я – Вера Павловна. Давай посмотрим.
Она взяла щенка, ощупала, осмотрела. Щенок не сопротивлялся – висел в её руках и смотрел на Инну.
– Месяца три, кобелёк. Истощён, но серьёзных болезней вроде нет. Обработаем, привьём, подкормим.
– А потом? – спросила Инна, и сама не поняла, зачем спросила.
– Ждать. Может, кто заберёт. Сейчас у нас восемьдесят три собаки. Волонтёров – четверо. Денег... – Вера Павловна махнула рукой. – Ну, ты понимаешь.
Вера Павловна понесла щенка в вольер. Инна смотрела, как они идут по коридору. И тут щенок повернул голову и посмотрел на неё. Через плечо Веры Павловны, через запах псины и дезинфекции – посмотрел так, что у Инны перехватило дыхание.
Это был не собачий взгляд. Это был взгляд существа, которое уже один раз было брошено – и вот теперь бросают снова. Существа, которое не умело злиться, а умело только одно – надеяться. И вот сейчас эта надежда гасла, как свечка на ветру.
– Подождите! – крикнула Инна.
Вера Павловна остановилась.
– Дайте мне минуту.
Она вышла на крыльцо. Михалыч курил у машины.
– Ну что, сдала?
– Михалыч... Ты когда свою Жульку подобрал – тоже думал, что временно?
Михалыч затянулся, выпустил дым и посмотрел на неё из-под кустистых бровей.
– Иннк, я тебе так скажу. Все думают, что временно. А потом – бац, и десять лет прошло, и ты уже не помнишь, как без неё жил.
– А кормить?
– Прокормишь. Собака – не муж, ей много не надо. Каша да кость – вот и весь ресторан.
Инна стояла и смотрела на серое небо. Дождь перестал. Между тучами, как будто кто-то ножницами вырезал, появился кусочек голубого – маленький, с ладонь, но такой яркий, что глазам стало больно.
Она думала о бабке, которая говорила: «Иннка, запомни – кто животину приютил, тому Бог завсегда подсобит». Бабка прожила восемьдесят семь лет, пережила войну, голод, трёх мужей и председателя колхоза, который пытался отобрать у неё корову. Корову не отдала. И Бог, видно, подсобил.
– Вера Павловна! Верните мне щенка.
Та посмотрела на неё долго, внимательно, как врач перед диагнозом.
– Уверена? Собака – не игрушка.
– Уверена.
– Чем кормить будешь?
– Найду.
Вера Павловна помолчала. Потом улыбнулась – и от этой улыбки её лицо вдруг стало моложе лет на десять.
– Забирай. Только вот – я тебе дам на первое время. – Она вернулась с пакетом. – Корм, витамины, средство от блох. На месяц хватит. А через месяц привези его на осмотр.
Инна взяла щенка. Он прижался к ней – всем телом, всеми четырьмя лапами. И лизнул в подбородок – мокро, щекотно.
– Ну хватит, хватит, – сказала Инна и почувствовала, как щиплет глаза. – Развёл тут сырость.
Михалыч увидел её с щенком, хмыкнул и ничего не сказал. Только кинул на сиденье свою телогрейку – чтобы мягче было.
Ехали обратно молча. За окном мелькали берёзы – голые, мокрые, как спички после дождя. Щенок спал у Инны на коленях. Во сне дёргал лапами – бежал куда-то. Может, за бабочкой. А может, просто бежал домой.
– Имя придумала? – спросил Михалыч.
– Кузя. У бабки кот был Кузя. Хороший был кот.
– Нормальное имя. Человеческое.
Они подъехали к дому. Михалыч вытащил из бардачка мятую пятисотку и протянул ей.
– На вот. На корм.
– Михалыч, не надо...
– Бери, кому говорю. Мне Жулька велела передать.
Инна взяла. Потому что гордость – это хорошо, но щенку есть надо сегодня, а не когда гордость позволит.
Она поставила Кузю на землю. Он постоял, покачиваясь на толстых лапах, понюхал воздух – и вдруг побежал. Неуклюже, заплетаясь, падая и поднимаясь, – побежал по двору, как будто хотел обнюхать каждый угол, каждый куст.
Баба Зина выглянула из-за забора:
– Иннка, это что ж за крыса?
– Это не крыса, баб Зин. Это собака. Кузя.
– Да какая ж это собака? Недоразумение на четырёх ногах! Вот помяни моё слово – все сапоги сгрызёт.
– Пусть грызёт. Всё равно дырявые.
Вечером Инна сидела у печки. Сегодня ветер дул с востока, и печка гудела ровно, уютно, как старый самовар. Кузя лежал у её ног на телогрейке, положив морду на лапы, и смотрел на огонь. Хвост изредка стукал по полу – тук... тук... – как маятник часов, которые отмеряют не время, а счастье.
Инна пила чай из старой кружки. Чай был без сахара – кончился вчера. Но даже без сахара казался сладким. Или это не чай был сладким, а вечер.
Она посмотрела на Кузю. Маленький, тощий, нелепый – с ушами-тряпочками и лапами-табуретками. И впервые за три года – с тех пор, как Серёга уехал, с тех пор, как она осталась одна – почувствовала, что дом перестал быть пустым.
– Ну и ладно, – тихо сказала Инна. – Будем жить.
Кузя вздохнул во сне – глубоко, спокойно, как человек, который наконец-то добрался до дома после долгой дороги.
За окном шёл дождь. Ветер качал голые ветки яблони – той самой, что дед сажал до войны. Где-то далеко, в приюте «Четыре лапы», лаяли собаки – восемьдесят три голоса звали в темноту, надеясь, что кто-нибудь услышит.
А здесь, в старом доме посреди Каменки, было тихо. Только потрескивали дрова в печке да изредка – тук... тук... – стучал по полу хвост маленькой дворняги, которой сегодня повезло.
Инна погасила свет и легла. Кузя тут же запрыгнул на кровать и улёгся в ногах – тёплый, сопящий, живой.
– Я же сказала – на полу, – произнесла Инна. Но не стала его сгонять. – Ладно. Только на сегодня.
Она закрыла глаза и улыбнулась в темноте. Впервые за долгое время – просто так. Вернее, причина была. Маленькая, лохматая, с мокрым носом и хвостом-пропеллером. Весила от силы килограмма три – но почему-то вместе с ней дом стал тяжелее. Основательнее. Как будто кто-то положил в фундамент ещё один камень.
Нет, не камень. Что-то гораздо более важное. Надежду.
Автор: Котофеня
0 комментариев
4 класса
Рассказ моей бабушки про местную деревенскую колдунью.
(кличка колдуньи изменена, место действия деревня в Воскресенском районе Нижегородской области, рассказ моей бабули)
Я, внучок, много в жизни повидала, но вот одну историю до сих пор в душе ношу. Было это ещё в те времена (советское время, 70е года), когда в нашей деревне народ держался друг за друга, но и зависть, и злоба бывали, никуда ж от этого не денешься.
Жила тогда в нашей деревне одна баба, прозывали её Марынихой. Не по фамилии — по кличке. Баба она была злая, завистливая, на язык острая, и, говорили, что и к колдовству не чужая. Про неё все знали: если с ней не поладишь, беды жди. Молоко в коровах у людей пропадало, цыплята дохли, а то и коровы помрут ни с того ни с сего. Вот и у меня с дедом — сначала одна корова отелилась плохо и через месяц подохла, а потом и вторая через год. Свиньи тоже не держались: вроде и кормишь, и смотришь, а через неделю ни одной живой не осталось.
А всё, как люди говорили, из-за того, что у нас в доме мир да лад был. Дед покладистый, дочки росли, одну за другой удачно замуж повыходили — невесты хоть куда, сам знаешь, даже по матери своей. А у Марынихи дочка одна, и всё никак не сложится у неё: то жених перед свадьбой сбежит, то ещё чего.
Зависть — дело тёмное, а уж в деревне особенно. Говорили, что Марыниха не могла на наше счастье смотреть. Только кто ж ей докажет? На людях — вроде и поговорит, и посмеётся, а за глаза — ворожит, да воду портит.
Так мы с дедом и терпели: коров нет, свиней нет, а хозяйство — дело нужное, голодными не останешься, но обидно до слёз. Люди в деревне всё видели, но боялись что-то сказать или сделать, чтоб беды на себя не накликать.
Прошло время, дочки все разъехались, только одна (имя не стал указывать) в соседней деревне осталась. Замуж вышла за парня крепкого, хозяйственного, справедливого. Вот он-то и узнал про все наши напасти, да как-то в душе закипел — мол, сколько можно! Сказал мне, что пора бы уже с этим колдовством покончить, а я ему: не лезь, сыночек, не твоё это дело, не трогай лихо, пока тихо.
Но он по-своему сделал. Однажды ночью, когда вся деревня спала, у Марынихи дом полыхнул. Как говорят, огонь взялся вдруг и быстро, чудом только сама она успела выскочить, осталась жива, но без крова. Никто ничего не видел, не слышал, а доказать поджог не смогли — так всё и замялось.
Но вот что интересно: прошло месяца два-три, и этот зять вдруг… повесился, сам ведь знаешь. Вот так, без видимой причины, парень весёлый, работящий — а тут такое. Не знаю, покарала его Марыниха или судьба, но после этого случая сама она из деревни уехала. Говорят, где-то в городе пристроилась, больше её никто у нас не видел.
После этого всё как будто выдохнуло: у людей на дворах живность завелась, молоко снова пошло, перестали дети болеть. Но счастья-то полного не было — ведь всё это успокоилось только через большое горе, через смерть человека. Вот так бывает: зло уходит, а след остаётся на сердце.
Ты, внучок, запомни: не держи зла, не завидуй, а то беда по кругу ходит, и никому от этого счастья нет.
0 комментариев
1 класс
Утром Сашка вернулся с учебы, молча сунул мне в руки потертую уздечку и бессильно опустился на скрипучую табуретку. Лицо его потемнело, словно туча перед грозой, широкие, уже совсем мужские плечи вздрагивали, а в глазах стояла такая глухая, беспросветная тоска, что у меня самой дыхание перехватило. В эту самую минуту я и поняла: всё - детство для него закончилось.
Я ничего не стала спрашивать. Просто отложила в сторону стопку медицинских карточек, подошла к старому пузатому чайнику, что всегда стоит на плитке в моем медпункте, и налила в граненый стакан крепкого травяного чая.
Сашка обхватил стакан своими большими, шершавыми ладонями - совсем как у взрослого мужика, рабочими ладонями - и глухо, почти шепотом выдохнул:
- Нет больше Майки, Семёновна. Опоздал я.
И столько в этом коротком слове «опоздал» было вины и горя, что у меня аж в носу предательски защипало. Смотрю на него, а сама вспоминаю, как всё начиналось.
Жил у нас по соседству с Сашкиной семьей Василий Петрович. Для всего Заречья - просто Петрович. Мужик он был старой закалки, деловитый, из тех, на ком испокон веков русские деревни держатся. Всю жизнь Петрович держал хозяйство, но главной его страстью и гордостью были лошади. В его конюшне всегда стояли две-три крепкие рабочие лошадки. Без Петровича в селе тогда было никуда: кому сено с покоса привезти, кому огород по весне вспахать. Запах всегда от него исходил особенный, мужицкий: тянуло крепкой махоркой, нагретой кожей от старой сбруи да душистым луговым сеном.
И вот, помню, стал маленький Сашка, которому тогда едва ли лет восемь исполнилось, к Петровичу во двор захаживать. Сначала просто у забора стоял, глазёнки вытаращит и смотрит, как старик лошадей чистит. А потом осмелел. Смотрю как-то - батюшки! - тащит Сашка тяжеленое оцинкованное ведро с водой, сам чуть не падает, вода на резиновые сапоги плещет, а лицо серьезное-серьезное.
Петрович мальца не прогонял. Наоборот, стал ему потихоньку науку свою передавать. Сашка и стойла чистил, и сено задавал, и упряжь мыл. Но особенная, нежная дружба у него сложилась с Майкой - доброй, покладистой кобылкой с аккуратной белой звездочкой на лбу. Майка была удивительного нрава: спокойная, умная, словно всё понимала. Бывало, идет Сашка по двору, а она уже тянется к нему теплыми бархатными губами, фыркает тихонько, карманы проверяет - не припас ли горбушку хлеба или яблоко.
Сашкина мать, Катерина, поначалу только вздыхала. Придет ко мне за таблетками от давления, сядет на табуретку и причитает:
- Ох, Семёновна, волнуюсь я. Весь провонял конюшней! Никаких игр ему не надо, с мальчишками на речку не бегает, всё у Петровича пропадает. Уроки наспех сделает - и туда. Что за блажь такая? Пройдет, наверное, как подрастет?
А я ей тогда отвечала:
- Не наговаривай на парня, Катя. Ребенок при деле, к труду приучен, животину любит. Человек, который к животным с добром тянется, никогда подлецом не вырастет. Это не блажь, Катюша. Это, может, судьба его.
И ведь как в воду глядела. Шли годы, Сашка вытянулся, окреп. И всё это время рядом с ним, словно тихая тень, была Нинка - девчонка с соседней улицы. Они вместе росли, в одну школу по пыльной дороге шагали. Нинка была худенькая, светлоголовая, с большими серыми глазами, которые всегда смотрели на Сашку с какой-то особенной, недетской теплотой.
Понимаете, какое дело... Любовь ведь не всегда с громких слов начинается. Чаще она растет вот так: в тишине, в помощи, в умении быть рядом. Когда Сашка дотемна возился с захромавшей лошадью, Нинка не звала его в клуб на танцы. Она приносила ему из дома теплые пирожки, завернутые в чистое полотенце, садилась на перевернутое ведро у входа в конюшню и молча смотрела, как он работает. Бывало, Петрович мазь какую хитрецкую велит для лошадиных суставов приготовить, так она тут как тут - толчет, мешает, руки не боится испачкать.
После школы Сашка огорошил родителей: «Поеду в сельскохозяйственный техникум. Буду на ветеринара учиться, вернусь и буду с животными работать». Катерина тогда поплакала для порядка, но отпустила. А Нина осталась в Заречье. Устроилась работать на почту, а сама заочно в техникуме училась, по вечерам над учебниками сидела. Днем же - тяжелую почтальонскую сумку на плечо, и по дворам, в любую погоду. И всё ждала. Письма ему писала длинные, подробные, про каждый кустик в селе рассказывала. И к Петровичу заглядывала, помогала старику, пока Сашки не было.
И вот - отучился наш Сашка. Вернулся. День выдался такой ясный, солнечный. Он прямо с автобуса, даже чемодан домой не занес, побежал к Петровичу. Летел как на крыльях - теперь он настоящий специалист, теперь он своей Майке любую хворь прогонит!
А у Петровича во дворе тихо. Старик сидел на крылечке, сгорбившись, и курил папиросу за папиросой, хотя года три как бросил. Увидел Сашку, поднял на него тяжелый, выцветший взгляд и только головой покачал.
Майка пала три дня назад. Возраст взял свое, да и сердце, видать, не выдержало. Петрович сам ее схоронил за околицей, на старом выгоне, где она больше всего любила пастись.
Сашка тогда молча развернулся и пошел. Не домой пошел, а ко мне в медпункт.
Сидит он передо мной, чай не пьет, только уздечку в руках мнет. Ту самую, которую сам еще мальчишкой для Майки из старых ремней мастерил.
- Я ведь, Семёновна, ради нее учиться пошел, - глухо сказал он, глядя в пол. - Думал, вернусь, буду лечить. А теперь...
В этот момент скрипнула входная дверь. На пороге стояла Нина. Запыхавшаяся, волосы из-под косынки выбились, на руке пятно от типографской краски - видать, прямо с почты бежала, как узнала, что он приехал.
Она остановилась в дверях, посмотрела на Сашку. И столько в ее взгляде было понимания, столько тихой женской силы, что я невольно залюбовалась. Нинка не стала говорить пустых утешений. Она не стала причитать да пустые слова говорить, мол, «время лечит». Просто пододвинула к себе свободный стул, села рядышком и накрыла его напряженные руки своими ладонями.
- Саш, - сказала она ровно, без надрыва. - Майку уже не вернешь, отбегала своё. А Петрович один остался. Да и Зорька его еле ходит, ей помощь ой как нужна. И в соседних селах сколько скотины, которой помощь твоя нужна. Ты же не только для Майки учился. Ты для всех них учился.
Он поднял на нее глаза. Красные, воспаленные, головой покачал:
- Не успел я, Нин... Словно и учился зря.
- Дурак ты, Сашка, - отвечает она негромко, но так твердо, что у меня аж на душе отлегло. - Разве зря? Животины в селе полно. Петровичу помощь твоя позарез нужна. А я... я ж всегда на подхвате буду. С малых лет за тобой хвостиком бегала, думаешь, сейчас брошу? Куда я от тебя денусь. Справимся.
Сашка тогда шумно выдохнул, потер лицо ладонями, словно умылся, и молча прижался лбом к её виску. А она его просто по спине погладила. Я тогда тихонько поднялась и в сени вышла. Поняла, что не нужны им сейчас ни мои капли, ни мои уговоры.
С того дня прошло уже года три. Саша с Ниной поженились по осени. Свадьбу играли всем селом, прямо на улице столы поставили. Саша стал лучшим ветеринаром на всю округу, к нему из райцентра за советом приезжают. Петрович хозяйство свое ему передал, силы у старика уже не те.
А помню, весной иду я мимо их двора и слышу - тоненькое, звонкое ржание. Заглянула через забор, а там Сашка стоит, и вокруг него смешной, длинноногий жеребенок крутится, мордой в карманы тычется. Нина на крыльце с полотенцем стоит, улыбается, а живот у нее уже заметно округлился - первенца ждут.
Сашка увидел меня, помахал рукой:
- Валентина Семёновна! Заходи вечером на чай! Бураном назвали!
Я кивнула, поправила платок, а на душе стало так тепло и светло, словно майское солнце прямо в груди расцвело. Жизнь-то, милые мои, она как река. Бывают в ней и омуты темные, и пороги страшные, когда кажется - всё, разобьешься. Но если есть рядом человек, который вовремя руку протянет, река обязательно вынесет на тихую, ровную гладь.
Вот и думай потом, случайно ли всё в нашей жизни происходит, или каждый человек для чего-то нам послан.
Автор: Записки сельского фельдшера
0 комментариев
0 классов
— Здравствуйте, — спросила Роза у охранника, заходя в здание, где издавна находилась школа танцев. — Вы не подскажете, где мне найти преподавателя по бальным танцам? Татьяну Владимировну Казанцеву, кажется.
— Второй этаж, кабинет двенадцать, — буркнул охранник, поправляя фуражку. — Только не опаздывайте, у них сейчас идёт набор.
Спасибо буркнула Роза, схватила стоящего рядом сына за руку, и они быстро поднялись по лестнице. Холодок пробежал по телу. Её десятилетний Вадим совсем отбился от рук. Драки в школе, разбитые стёкла, жалобы учителей. Она воспитывала его одна и панически боялась одного: что он вырастет таким же, как его отец — алкоголиком, которого она так и не смогла перевоспитать. Ей нужен был любой повод занять его время, лишь бы не попал в плохую компанию.
Дверь кабинета была приоткрыта. Изнутри доносились ритмичные хлопки — кто-то хлопал в ладоши, отсчитывая такт.
— Можно войти? — робко спросила Роза.
Строгая женщина с идеально прямой спиной обернулась.
— Здравствуйте. Татьяна Владимировна Казанцева, преподаватель бальных танцев, — она слегка кивнула. — Вы по какому вопросу?
— Роза Яковлевна, — ответила женщина. — Мне сказали, что у вас идёт набор. Привела сына. — Она кивнула в сторону Вадима. — Ему десять лет. Он… он трудный ребёнок, — честно призналась Роза. — Драки, прогулы. Но я буду строго контролировать. Ему нужна дисциплина.
Татьяна Владимировна внимательно посмотрела на мальчика. Вадим стоял, засунув руки в карманы джинсов, и смотрел исподлобья. На коленке свежая ссадина, на губе — след от недавней драки. Он явно не хотел здесь находиться.
— Бальные танцы — это не армия, Роза Яковлевна, — усмехнулась Татьяна. — Но если мальчик готов пахать в зале, мы попробуем. Приводите его завтра к шести вечера.
Вадим пришёл в зал нехотя. Он стоял у стены, скрестив руки на груди, и смотрел на всё с вызовом. Первые месяцы были тяжёлыми. Он не хотел учиться, частенько спорил с преподавателем, обижал других детей. Мать сидела в коридоре на каждом занятии, боясь, что его выгонят.
Но постепенно что-то изменилось.
Танцы требовали дисциплины, внимания, терпения. Вадим учился держать спину, слушать музыку, чувствовать ритм. Он перестал драться в школе — уставал после занятий. Перестал хамить матери — Татьяна Владимировна не терпела грубости в зале. Постепенно он втянулся.
А когда ему исполнилось двенадцать, их начали ставить в пары.
— Серов, иди сюда, — сказала Татьяна Владимировна. — Тебе нужна партнёрша.
Она махнула рукой девушке у зеркала.
— Катя, иди сюда.
Катя не шла а словно парила в воздухе. Она была почти на год старше Вадима, высокая, с аккуратно собранными волосами. Когда она подняла на него свои ясные серые глаза, у него внутри что-то ёкнуло. Вся его показная грубость мгновенно улетучилась.
— Здравствуйте, — тихо сказала она. — Я Катя.
— Вадим, — пробормотал он.
В тот день он наступил ей на ногу четыре раза. Но когда они выходили из зала, Вадим понял, что будет ходить сюда каждый день. Даже если мать перестанет его заставлять.
Шли годы. Строгий контроль Розы дал неожиданный результат: Вадим не просто не попал в плохую компанию, он полностью растворился в танцах. А точнее — в Кате. Они выросли, их движения стали отточенными, а взгляды — слишком долгими. Между ними завязался роман, о котором они поначалу молчали, боясь спугнуть.
Всё изменилось летом, после городских соревнований. Им обоим было по шестнадцать. Они шли вдоль реки, обсуждая новые па, когда небо вдруг затянуло свинцовыми тучами и хлынул ливень.
— Бежим! — засмеялась Катя, но Вадим остановил её, схватив за руку.
— Кать, подожди.
Дождь барабанил по листве, смывая летнюю пыль. Вадим смотрел на неё — мокрую, с прилипшими к щекам волосами, смеющуюся, и понимал, что больше не может молчать.
— Я люблю тебя, — выпалил он, перекрикивая шум дождя. — Катя, я люблю тебя. С самого первого урока.
Она замерла, а потом улыбнулась так, что у него перехватило дыхание.
— А я думала, ты никогда не скажешь, — прошептала она.
Они сбросили туфли. Вадим молча обнял её за талию, и они закружились в медленном вальсе прямо на берегу речки, по мокрой, прохладной траве, босиком, под проливным дождём. Это был их танец. Танец под дождём.
Они не заметили, как наступила полночь а затем в разговорах в беседке пролетела ночь.
И в это время в городе начиналась паника.
— Где она?! — в ужасе кричала Елизавета Петровна, нервно расхаживая по кухне. — Такого ещё не было, чтобы Катюша не ночевала дома! Ваня, что ты сидишь, как воды в рот набрал? Звони в полицию!
— Спокойно, Лиза, я уже звоню, — обычно невозмутимый Иван Евгеньевич дрожащими руками набирал номер.
Мать Вадима тоже не находила себе места. Роза сидела на кухне, побледневшая и злая. Она ещё не знала, что он с Катей, но подозревала. Женщина видела, как сын смотрит на свою партнёршу — не так, как смотрят на партнёршу по танцам. Сейчас она мысленно писала заявление в розыск, проклиная и танцы, и эту речку, и саму Катю Соловьёву.
Утром Вадим явился домой — мокрый, грязный, но счастливый. И только тогда Роза узнала, что он был с Катей. Они спали в беседке в парке, укрывшись его курткой.
Роза стояла в дверях, глядя на сына, и в ней боролись два чувства — облегчение от того, что он жив, и бешенство от того, что её подозрения подтвердились.
Роза была не в себе от страха и гнева.
На следующий день в школе танцев назревала буря. Роза Яковлевна перехватила Елизавету Петровну прямо в коридоре, не давая той пройти в раздевалку.
— Елизавета Петровна, — отрезала Роза, скрестив руки на груди. — Я требую, чтобы вы следили за своей дочерью. Чтобы она не вешалась на моего мальчика!
— Роза, вы о чём? — растерялась Елизавета Петровна. — Мы вчера так перепугались, я думала, сердце остановится...
— Не нужно мне ваших сказок! — повысила голос Роза. — Мой сын был трудным, я его в руки взяла, а ваша дочь его окончательно деморализовала! Он теперь только о ней и думает! Ночами по кустам шляется! Пора бы сменить партнёршу!
— Роза Яковлевна, опомнитесь! — вмешался подошедший глава семейства Иван. — Вадим прекрасный парень. Катя на него отлично влияет, он стал заниматься, получать грамоты...
— Мне не нужно ваших грамот! — крикнула Роза. — У него таких, как ваша дочь, будет ещё вереницы! А Катя — она ему не пара! И вообще, я запрещаю ему с ней видеться!
В этот момент из зала вышел Вадим. услышал крики.
— Мам, ты что делаешь? — он встал между женщинами, закрывая Катю, которая стояла позади матери с покрасневшими глазами. — Катя тут ни при чём! Это я её позвал, это я не смотрел на часы!
— Ах так?! — Роза побелела от злости. — А ну тихо! Ты мне ещё тут права качать будешь!
— Мам, прекрати! — Вадим сжал кулаки. — Я не брошу Катю!
— Не бросишь? — ехидно усмехнулась Роза. — Тогда слушай сюда, «взрослый». Меня на работе переводят. В другой город. Во Владивосток.
Вадим замер, словно его ударили.
— Что?..
— Мы переезжаем через две недели, — отрезала Роза, глядя ему прямо в глаза. — Так что танцы ты всё равно бросишь. Собирай вещи. Пойдём домой.
Роза развернулась и быстро пошла к выходу, даже не посмотрев на заплаканную Катю.
— Катя, пошли домой, — тихо сказала Елизавета Петровна, обнимая дочь за плечи.
Иван Евгеньевич подошёл к Вадиму, положил руку на плечо.
— Сынок, всё наладится, — сказал он, но Вадим уже не слышал его утешений.
Один за другим родители уходили. Катя шла последней, оглядываясь через плечо, но Вадим не мог поднять глаза — боялся, что разревётся при ней.
Дверь за ней закрылась.
Вадим остался один в пустом коридоре школы танцев. В ушах всё ещё шумел летний ливень, пахло мокрой травой и речной водой. Он зажмурился, и на секунду ему показалось, что он снова там, на берегу, что он кружит её в мокром вальсе, и никакие города, никакие матери и никакие запреты не смогут их остановить.
Но когда он открыл глаза, в коридоре была только тишина и запах мастики для паркета. Танец под дождём закончился.
Прошло семь лет.
Семь долгих, серых лет без неё. Владивосток оказался чужим и холодным — не таким как его родной Красноярск с привычными сибирскими морозами, а с солёным ветром с Японского моря, бесконечными сопками и чужой речью с южными словечками. Вадим окончил институт, устроился инженером в порту, снимал квартиру на Чуркине, далеко от центра. Мать гордилась сыном, хвасталась подругам, что он "выбился в люди", но Вадим чувствовал пустоту внутри. Ту самую, которую не могли заполнить ни работа, ни новые знакомства, ни попытки начать всё сначала.
Каждый раз, когда шёл дождь — а во Владивостоке дожди частые гости, — он вспоминал тот берег Енисея, мокрую траву и её смех. Он так и не нашёл себе другую партнёршу. Танцевал один, выступал с разными девушками на городских соревнованиях, но всё было не то. Движения отточенные, техника безупречная, но души не было.
Татьяна Владимировна писала ему иногда, коротко, по-деловому. Рассказывала, что школа работает, что появились новые ученики. И однажды между строк мелькнуло: "Катя теперь сама преподаёт. Хороший педагог из неё вышел". Вадим перечитывал это письмо десять раз.
Он не писал Кате. Не пытался её найти. Семь лет — это огромная пропасть, которая со временем только ширилась. Его держал страх. Не физическое расстояние, а боязнь разрушить тот хрупкий мир, который он создал в своей памяти. А вдруг она его забыла? А вдруг она вышла замуж, живёт своей жизнью, где ему просто нет места? Ему было легче любить её образ, чем рискнуть узнать правду и потерять её окончательно.
Но чем сильнее он пытался забыть, тем отчётливее видел её улыбку, слышал смех под шум дождя. И это тихое, ноющее желание увидеть её, хотя бы издалека, просто чтобы убедиться, что она настоящая, тянуло его назад с каждым днём всё сильнее.
И однажды он не выдержал.
Был обычный рабочий понедельник. Вадим сидел в офисе, смотрел в монитор, но цифры расплывались перед глазами. Он думал о Кате. О том, как она танцует. О том, как смеётся. О том, как они когда-то кружились босиком под дождём на берегу Енисея.
Он взял телефон, набрал номер матери.
— Мам, я в командировку уезжаю. На неделю. Не звони, занят буду.
— Хорошо, сынок, — отозвалась Роза Яковлевна. — Только будь осторожен.
— Угу.
Он положил трубку и усмехнулся. Командировка. Куда же ещё, кроме как к любимой.
В тот же вечер Вадим взял отпуск на работе, не сказав никому ни слова. Купил билет на самолёт. Собрал вещи. И полетел через всю страну — из Владивостока в Красноярск, к той самой речке, где всё началось.
Он прилетел вечером. Родной город встретил его тёплым летним ветром и знакомыми запахами — тополиным пухом, асфальтом, рекой. Вадим снял номер в гостинице, но спать не лёг. Сидел у окна, смотрел на огни, курил.
Утром он пошёл в школу танцев откуда всё началось.
Ничего не изменилось. Тот же охранник, только постарше. Тот же запах мастики в коридоре. Вадим поднялся на второй этаж, остановился у двери зала двенадцать. Изнутри доносилась музыка — вальс.
Он тихо приоткрыл дверь и заглянул внутрь.
Катя стояла в центре зала, показывая движение юной паре. Она была в чёрном тренировочном костюме, волосы собраны в пучок. Она повзрослела, и стала ещё красивее. Те же ясные серые глаза, та же лёгкая походка.
— Стоп, — сказала она ученикам. — Спинки прямее. И помните: вальс — это не просто шаги. Это разговор без слов. Вы должны чувствовать друг друга.
Вадим невольно улыбнулся. Она говорила те же слова, что и Татьяна Владимировна много лет назад.
Занятие закончилось. Ученики разошлись. Катя осталась одна, вытирала зеркало. Вадим вошёл в зал.
— Катя, — тихо сказал он.
Она обернулась. Увидела его. Тряпка выпала из её рук.
— Вадим... — прошептала она.
Он подошёл ближе. Она выглядела так, будто вчера они расстались.
— Привет, — он улыбнулся. — Я... я вернулся.
Они стояли друг напротив друга, не зная, что сказать. Слишком много слов накопилось за эти годы.
— Ты... ты хорошо выглядишь, — наконец выдавила она.
— И ты, — он тоже улыбнулся. — Ты всё так же танцуешь.
— Да. Преподаю теперь. — Она нервно поправила волосы. — А ты... как там, во Владивостоке?
— Нормально. Работаю. Танцую иногда. Но... — он запнулся. — Но без тебя всё не то.
Катя опустила глаза.
— Вадим, зачем ты пришёл?
— Затем, — он сделал шаг ближе, — что я всё эти годы думал о тебе. Каждую минуту. Я не мог забыть тот дождь. Тот берег. Тебя.
Она подняла на него глаза, и в них стояли слёзы.
— Я тоже не могла забыть, — прошептала она. — Я ждала. Думала, ты напишешь, приедешь...
Вадим не стал ничего объяснять. Он просто сделал шаг вперёд, крепко обнял её и уткнулся лицом в её волосы.
— Прости меня, — глухо прошептал он. — Прости, что молчал все эти семь лет. Меня увезли так внезапно, мне было всего шестнадцать, я растерялся. А потом... потом я просто струсил. Думал, что ты меня забыла, что у тебя своя жизнь, свой мужчина. Мне казалось, что пока я молчу, в моей голове ты навсегда останешься моей. Прости, Кать. Я был глуп.
Катя крепко обняла его в ответ, и по её щекам потекли слёзы.
— Глупый, — прошептала она, смеясь сквозь слёзы. — Я не вышла. Не смогла.
За окном вдруг зашумел дождь. Сначала тихо, потом сильнее. Капли забарабанили по стеклу.
Вадим посмотрел на окно, потом на Катю.
— Помнишь? — тихо спросил он.
— Помню, — она тоже посмотрела на дождь. — Как же я тогда промокла...
— А помнишь, как мы танцевали? Босиком. По мокрой траве.
Они молчали. Дождь усиливался.
— Пойдём, — вдруг сказал Вадим, протягивая ей руку.
— Куда?
— На берег.
Катя посмотрела на его руку. Потом на его глаза. И медленно, неуверенно, вложила свою ладонь в его.
Они шли по парку, держась за руки, под проливным дождём. Вадим нёс их туфли в одной руке. Катя смеялась, подставив лицо каплям.
— Помнишь, мы тогда убежали от родителей? — кричала она, перекрикивая шум дождя.
— Ещё бы не помнить! — смеялся он в ответ. — Меня потом месяц ругали!
— А меня на неделю под домашний арест посадили!
Они дошли до того самого места. Берег Енисея. Мокрая трава. Старая беседка, где они тогда сидели. Всё было так же, как семь лет назад.
Вадим поставил туфли на скамейку. Катя уже сбросила свои. Они стояли босиком на мокрой траве, под дождём, глядя друг на друга.
— Танцуем? — тихо спросил он.
— Танцуем, — прошептала она.
Он обнял её за талию. Она положила руки ему на плечи. И они закружились в медленном вальсе. Босиком. Под дождём. Как тогда, семь лет назад.
Дождь барабанил вокруг них, смывая годы разлуки, обиды, тоску. Они танцевали, и им казалось, что время остановилось. Что нет никакого Владивостока, никаких родителей, никаких семи лет. Есть только они двое. И дождь. И их танец.
— Я люблю тебя, Кать, — прошептал он ей на ухо. — Я всегда тебя любил.
— И я тебя, — она прижалась к нему ближе. — Всегда.
Они танцевали до тех пор, пока не промокли до нитки. Пока не устали. Пока не начали смеяться, как тогда, в шестнадцать лет.
А потом Вадим остановился, взял её лицо в ладони и поцеловал. Поцелуй был мокрым от дождя, солёным от слёз, но таким родным, таким долгожданным.
— Больше я тебя не отпущу, — твёрдо сказал он.
— И не надо, — улыбнулась она сквозь слёзы.
Они стояли на берегу Енисея, держась за руки, под проливным дождём. И казалось, что весь мир исчез. Остались только они. И их танец. Танец под дождём, который наконец-то привёл их домой.
Автор: Марина Мальцева
0 комментариев
2 класса
Вот послушайте, что расскажу про наших соседей из Берёзовки. Звали их Иван и Танюша. Их ведь в наших краях каждая собака знала. Старожилы поговаривали, что эти двое со школьной скамьи глаз друг с друга не сводили. А я-то их впервые увидела, когда сама в Заречье работать приехала. Они только-только расписались. Идут, бывало, по улице, а между ними будто искра невидимая светится.
Иван к тому времени уже на тракториста выучился. Ох, и работник был! Бывало, солнце только-только край неба позолотит, а с колхозного двора уже гул его мотора раздается. Ладони у него всегда соляркой да землей пахли, мозолистые, широкие.
А Танюша наша после педучилища в школу пошла, младшие классы взяла. У нее, наоборот, пальчики тонкие, ласковые. Вечно от нее мелом пахло, да яблоками спелыми, которыми ребятишки ее на переменках угощали. Разные такие, а друг без друга, казалось, и дышать не могли.
Поженились они говорят шумно, всей деревней гуляли. Избу себе просторную справили, светлую. На окнах герань цветет, во дворе собака в будке цепью позвякивает, а из трубы вечерами такой вкусный дым от березовых поленьев тянется, что идешь мимо - и душа радуется. Детки у них пошли: сперва сынок Андрюша, а следом и дочка Наденька.
Жили - любо-дорого посмотреть. Иван свою Таню берег так, что мужики в деревне иногда посмеивались. Приедет с поля, уставший, лицо пылью серое, а первым делом к ней: обнимет своими ручищами, в макушку поцелует, и усталость его будто ветром сдувает. В их доме всегда смех звенел. То Андрюша с отцом скворечник колотят, то Наденька с матерью пироги лепят. Я к ним бывало захаживала. Посидишь у них на кухне, выпьешь молока парного, и на сердце так спокойно становится.
Но жизнь, милые мои, она ведь не всегда ровной тропинкой стелется. Иногда такие овраги под ноги бросает, что и не перепрыгнуть.
Лето тогда выдалось жаркое, душное. Земля аж потрескалась от зноя. Мальчишки деревенские все дни на реке пропадали. Наша речушка, хоть и неширокая, да с норовом - омуты глубокие, вода местами ледяная, ключами бьет. Андрюше тогда двенадцать исполнилось. Как сейчас помню тот день. Я в медпункте сидела, журналы свои заполняла. Вдруг дверь распахивается, вбегает соседка их, бледная вся, губы трясутся, слова сказать не может.
Схватила я сумку, бежала до реки так, что земли под ногами не чуяла. А там... Толпа стоит, молчит. И Иван на песке сидит. Огромный, сильный мужик, а плечи опущены, руки плетью висят. Вода у ног его плещется, равнодушная такая. Танюша даже не плакала. Она стояла рядом, белая, как снег зимой, и смотрела куда-то вдаль, за реку. Я к ней подошла, за руку взяла - а рука ледяная. И глаза такие, что я сама чуть не упала от той боли, что в них плескалась.
Тяжело они это горе переживали. Тишина поселилась в их просторном доме. Смех ушел. Зайдешь, бывало, к ним - тишина, только половицы поскрипывают. Но, знаете, что меня тогда поразило? Они не отвернулись друг от друга. Не стали виноватых искать. Иван вечерами садился рядом с Таней, брал ее худые руки в свои мозолистые ладони и просто сидел. Долго-долго. А она голову ему на плечо положит и вздыхает тяжело. Только дочка Наденька их тогда и держала на свете. Ради нее вставали по утрам, ради нее печь топили.
Годы шли. Боль понемногу травой зарастала. Наденька расцвела, в девушку превратилась. Коса русая, глаза отцовские - смешливые. В район ездила учиться. И тут снова беда в их ворота постучала. Хворь тяжелая на Наденьку навалилась. Нежданно, негаданно.
Ох, сколько я тогда ночей у их постели просидела... На дворе осень поздняя, дождь со снегом в окна бьет, ветер воет, а в избе запах лекарств тяжелый висит. Танюша с лица спала, одни глаза остались. Иван свой трактор бросил, все по больницам с дочкой мотался. Мы всем селом молились, кто как умел. Да только не помогли ни врачи городские, ни слезы материнские. Забрала болезнь нашу девочку. Ушла она тихонько, только глаза прикрыла, а мы и сделать ничего не смогли.
Я, грешным делом, думала тогда: всё. Конец. Такого ни одно человеческое сердце не выдержит. Душа не на месте была за них.
Пришла я к ним как-то зимой, на сороковой день. Снегу тогда намело - еле пробралась в валенках по тропинке. Думала, застану их в темноте да в слезах. Открываю дверь в сени, а оттуда теплом пахнуло. Захожу в горницу. Печь жарко натоплена, дрова потрескивают. На столе чашки расставлены, а посередке блины стопочкой лежат, еще горячие, маслом блестят.
Танюша сидит у окна, стопка тетрадей перед ней, она их красной ручкой проверяет. А Иван у печки сидит, деталь какую-то железную тряпицей протирает, вдумчиво так, не торопясь. Увидел меня, поднялся навстречу, стул пододвинул.
- Проходи, Семёновна, - говорит, а голос тихий, но ровный. - Танюша вот пирогов напекла, садись чай пить.
Смотрю я на них и думаю: батюшки, да откуда же в них столько силы берется? А Танюша тетрадки отодвинула, посмотрела на меня глазами своими глубокими, в которых вся скорбь мира застыла, и говорит тихо:
- Я, Валя, вчера в школу вернулась. Там у меня первоклашки. У Петьки Смирнова, знаешь ведь, мать пьет, он в школу голодный ходит. А у Иринки куртка тонкая, мерзнет она. Как я их брошу? Кому пуговицу пришить, кого покормить, по голове погладить... Чужих-то детей, Валь, не бывает.
И я поняла... Беда эта их не сломала и злобой не напитала. Все обиды на судьбу в них как-то перегорели. Осталась только огромная, нерастраченная любовь. Раз уж своим детям не довелось эту любовь отдать, они решили ее на других пролить.
С тех пор их дом стал для всей деревни причалом. Двери не запирались. То соседский парнишка прибежит к Ивану - велосипед починить, то девчонки к Тане придут - задачу решить да чаю с вареньем попить. Иван по весне всем одиноким старухам огороды пахал, денег никогда не брал. Махнет рукой: "Свои же люди, сочтемся". А Танюша... Сколько она сиротских слез утерла, сколько добрых слов нашла для тех, кому тошно было.
Я как-то зашла к ним в летний вечер. Солнце садится, небо розовое, кузнечики в траве трещат. Захожу во двор, а там картина... Иван сидит на скамейке под яблоней, старый уже, седой, морщины по лицу глубокими бороздами разбежались. Рядом Танюша, тоже с серебром в волосах, плед на плечи накинула. А вокруг них ребятня деревенская носится. Кто-то яблоки грызет, кто-то с их собакой играет.
Иван обнял Таню за плечи, она к нему прислонилась. Смотрят они на эту детвору, и такие у них лица светлые, такие умиротворенные. Нет в них злобы на судьбу, нет обиды. Только тихая, глубокая благодарность за то, что они есть друг у друга, и за то, что могут быть нужны другим.
Смотрела я тогда на них и думала: вот ведь что значит - настоящими людьми остаться. Не обозлиться на белый свет, потеряв самое дорогое, а сберечь в себе любовь. Не запереть сердце на железный засов, а распахнуть его настежь, чтоб чужой беде там место нашлось.
Часто я их вспоминаю. Теперь уж они совсем старенькие стали, Иван с палочкой ходит, Танюша видит плохо. Но как встретишь их на улице - всегда вместе, всегда под руку. И от одного их вида на душе так тепло становится, что все свои собственные горести да болячки вмиг забываются.
Вот ведь как бывает... Жизнь бьет, ломает, а человек, если в нем корень любви крепок, только новые ростки пускает, еще гуще прежнего.
Автор: Записки сельского фельдшера
0 комментариев
1 класс
— Bыбpocь этo нeмeдлeннo! — Лapиca взвизгнyлa тaк, чтo c яблoни, кaжeтcя, пocыпaлиcь eщё зeлёныe лиcтья.
— Дa пoдoжди ты, нe иcтepи, — глyxo oтoзвaлcя Димa, c нaтyгoй oтдиpaя гвoздoдёpoм oчepeднyю тpyxлявyю дocкy. — Maм, cмoтpи, тyт чтo-тo ecть. B вaтe.
Haдeждa Пeтpoвнa зaмepлa c тpяпкoй в pyкax. Пыль oт cтapoгo пoлa cтoялa в кoмнaтe плoтным cтoлбoм, щeкoтaлa в нocy, пaxлa cyxoй зeмлёй и мышaми.
Peмoнт нa дaчe, кoтopый зaтeяли дeти, c caмoгo yтpa нaпoминaл пoлe битвы. Heвecткa xoтeлa «eвpo», cын xoтeл «быcтpo», a Haдeждa xoтeлa, чтoбы нe тpoгaли пaмять.
Димa вытянyл из тёмнoгo пpoвaлa мeждy лaгaми жecтянyю кopoбкy из-пoд индийcкoгo чaя «co cлoнoм». Жeлeзo мecтaми пpopжaвeлo, нo кpышкa cидeлa плoтнo.
— Kлaд! — глaзa Лapиcы xищнo блecнyли. Oнa тyт жe зaбылa, чтo ceкyндy нaзaд бpeзгливo мopщилa нoc oт гpязи. — Hy-кa, дaй cюдa.
Kopoбкa глyxo звякнyлa, кoгдa cын пocтaвил eё нa вepcтaк. Haдeждa пoдoшлa ближe, вытиpaя pyки o пepeдник. Cepдцe пoчeмy-тo yxнyлo вниз, в жeлyдoк, и тaм зaтpeпыxaлocь пoймaннoй птицeй. Oнa yзнaлa этy кopoбкy. Toчнee, нe eё caмy, a тo, кaк oнa былa cпpятaнa — ocнoвaтeльнo, нa вeкa.
Kpышкa пoддaлacь c пpoтивным cкpeжeтoм.
Bнyтpи пepeлoжeнныe пoжeлтeвшими гaзeтaми «Tpyд» зa 1985 гoд, лeжaли нecoвeтcкиe oблигaции, кoтopыe дaвнo пpeвpaтилиcь в фaнтики. Taм, тycклo пocвepкивaя бoкaми, лeжaли зoлoтыe мoнeты. Hикoлaeвcкиe чepвoнцы. Дecять штyк. И cвёpнyтый в тpyбoчкy тeтpaдный лиcт в клeтoчкy.
— Oгo... — выдoxнyл Димa. — Maть... Tы знaeшь, cкoлькo этo ceйчac cтoит? Этo ж... Этo ж мaшинa нoвaя. Или пepвый взнoc зa cтyдию!
Лapиca yжe тянyлa pyки к зoлoтy, eё пaльцы c дopoгим мaникюpoм дpoжaли.
— Пoдoждитe, — гoлoc Haдeжды пpoзвyчaл нeoжидaннo твёpдo, xoтя кoлeни пpeдaтeльcки ocлaбли. — Taм зaпиcкa. Читaть нaдo.
— Дa кaкaя paзницa, чтo тaм нaпиcaнo! — oтмaxнyлacь нeвecткa. — Haшли нa нaшeм yчacткe? Знaчит, нaшe. Пo зaкoнy вooбщe гocyдapcтвy нaдo oтдaвaть, нo мы жe нe дypaки, вepнo, Haдeждa Пeтpoвнa?
Haдeждa нe cлyшaлa. Oнa paзвepнyлa лoмкий лиcтoк. Пoчepк был кpyпный, yглoвaтый, c cильным нaжимoм. Oнa yзнaлa eгo cpaзy, и xoлoд пpoбeжaл пo cпинe, cлoвнo eй зa шивopoт вылили кoвш кoлoдeзнoй вoды.
«Пeтpoвич. Я знaю, ты мнe pyки нe пoдaшь и нa пopoг нe пycтишь. Дyмaeшь, я твoи дeньги из кaccы взял, кoгдa мы apтeлью шaбaшили. Бoг тeбe cyдья. Я тoгдa пpoмoлчaл, гopдый был. A дeньги тe Ceнькa Kocoй yкpaл, дa cгинyл oн. Я вoт чтo... Я пpoдaл дoм мaтepи в дepeвнe. Tyт poвнo cтoлькo, cкoлькo пpoпaлo, и eщё cвepxy — зa мoлчaниe мoё и зa oбидy твoю. Oтдaть личнo дyxy нe xвaтaeт — бoюcь, cпycтишь пcoв. Kлaдy пoд пoл, ты жe гoвopил, бyдeшь пoлы мeнять в aвгycтe. Haйдёшь, пoмяни paбa Бoжьeгo Mиxaилa. Пpocти, ecли cмoжeшь».
Haдeждa oпycтилacь нa cтapyю тaбypeткy. B yшax зaшyмeлo.
Mиxaил. Дядя Mишa, coceд. Toт caмый, кoтopoгo oтeц пpoклинaл дo caмoй cмepти. Toт caмый «вpaг нoмep oдин», в cтopoнy дoмa кoтopoгo им, дeтям, дaжe cмoтpeть зaпpeщaлocь. Oтeц тoгдa чyть пoд cyд нe пoшёл из-зa нeдocтaчи в apтeли, пpoдaли вcё, чтo мoгли, жили впpoгoлoдь двa гoдa... A дядя Mишa, выxoдит, нeвинoвeн был. И нe пpocтo нeвинoвeн — oн чecть cвoю пpoдaл, дoм мaтepи пpoдaл, чтoбы дpyгy дoлг вepнyть, кoтopoгo нe бpaл.
— Этo дяди Mиши зoлoтo, — тиxo cкaзaлa Haдeждa. — Coceдa нaшeгo.
— Kaкoгo eщё coceдa? — нaxмypилcя Димa, пepecчитывaя мoнeты. — Toгo, чeй дoм, paзвaлeнный зa зaбopoм? Taк, oн пoмep лeт пятнaдцaть нaзaд.
— У нeгo внyк ocтaлcя. Пaшкa. B гopoдe живёт, тaкcyeт вpoдe.
B кoмнaтe пoвиcлa тишинa. Tягyчaя, липкaя. Cлышнo былo тoлькo, кaк зa oкнoм жyжжит шмeль, бьётcя в cтeклo, пытaяcь нaйти выxoд.
— И чтo? — Лapиca yпёpлa pyки в бoкa. Eё лицo, oбычнo милoвиднoe, ceйчac иcкaзилa гpимaca, oт кoтopoй Haдeждe cтaлo нe пo ceбe. — Bы чтo, Haдeждa Пeтpoвнa, xoтитe cкaзaть, чтo мы дoлжны oтдaть этo кaкoмy-тo тaкcиcтy? Cпycтя copoк лeт?
— Этo нe нaши дeньги, Лapa. Этo дoлг coвecти. Чeлoвeк пocлeднee oтдaл, чтoбы имя cвoё чecтнoe вepнyть. A мы eгo гpязью пoливaли.
— Maм, ты в cвoём yмe? — Димa нepвнo xoxoтнyл. — Kaкoй дoлг? Юpидичecки — этo нaxoдкa нa нaшeй зeмлe.
Cpoк иcкoвoй дaвнocти пpoшёл eщё пpи Гopбaчёвe! У нac ипoтeкa. У нac Baлepкe в шкoлy coбиpaтьcя. Tы o внyкe дyмaй, a нe o кaкoм-тo aлкaшe Пaшкe!
Haдeждa пocмoтpeлa нa cынa. Bзpocлый, кpacивый, ycпeшный. Koгдa oн ycпeл cтaть тaким... «paциoнaльным»?
— Oн нe aлкaш, Димa. Eмy нe пoвeзлo. Жeнa бpocилa, дoчкy тянeт oдин, ДЦП y дeвoчки. Я видeлa eгo вecнoй, xyдoй кaк щeпкa, нa cтapoй «Лaдe» cвoeй.
— Boт имeннo! — пoдxвaтилa Лapиca. — Oн иx пpoпьёт или пpoфyкaeт. A мы в дeлo пycтим. Дaчa paзвaливaeтcя, пoлы гнилыe! Этo нaм Бoг пocлaл, кoмпeнcaция зa вaши... зa дeдyшкины cтpaдaния.
— He бoгoxyльcтвyй, — Haдeждa cжaлa зaпиcкy в кyлaкe тaк, чтo нoгти впилиcь в лaдoнь. — Бoг пocлaл иcпытaниe. Ha вшивocть.
— Oтдaй, — Лapиca шaгнyлa к нeй, пpoтягивaя pyкy к зaпиcкe. — Mы мoнeты ceйчac зaбepём, a бyмaжкy coжжём. И никтo ничeгo нe yзнaeт.
Haдeждa вcтaлa. B нeй вдpyг пpocнyлacь тa caмaя cтaльнaя пpyжинa, кoтopaя пoмoглa eй выжить в дeвянocтыe, кoгдa мyжa yбили, и oнa oднa тянyлa Димкy. Oнa мoлчa cгpeблa мoнeты co cтoлa, ccыпaлa иx oбpaтнo в бaнкy и нaкpылa лaдoнью.
— Я caмa peшy. Moй дoм, мoй oтeц, мoя coвecть.
— Maмa! — Димa пoвыcил гoлoc. — He дypи! Этo миллиoны!
— A coвecть cкoлькo cтoит, cынoк? Пoчём нынчe coвecть нa pынкe? — oнa пocмoтpeлa eмy пpямo в глaзa. Димa oтвёл взгляд пepвым.
Becь вeчep в дoмe нe paзгoвapивaли. Heвecткa дeмoнcтpaтивнo гpeмeлa пocyдoй нa кyxнe, Димa cидeл в тeлeфoнe нa кpыльцe, cepдитo пycкaя дым в cыpoй вeчepний вoздyx.
Haдeждa нe вышлa к yжинy. Oнa cидeлa в cвoeй кoмнaтe, глaдилa пaльцeм шepшaвый бoк чaйнoй кopoбки и cмoтpeлa нa фoтoгpaфию oтцa нa cтeнe. Oн cмoтpeл нa нeё cypoвo, кaк вceгдa.
«Пpocти, бaтя, — дyмaлa oнa. — Oшиблиcь мы тoгдa. Cтpaшнo oшиблиcь».
Утpoм, пoкa мoлoдёжь eщё cпaлa пocлe гopoдcкoй нeдeли, Haдeждa тиxoнькo coбpaлacь. Haдeлa выxoднoe плaтьe в гopoшeк, взялa cyмкy и кopoбкy. Дoшлa дo cтaнции, ceлa нa элeктpичкy.
Aдpec Пaвлa oнa нaшлa чepeз cтapyю знaкoмyю в пacпopтнoм cтoлe eщё зимoй, кoгдa xoтeлa кyпить y нeгo нaвoз для гpядoк, дa тaк и нe coбpaлacь. Cтapaя «xpyщёвкa» нa oкpaинe гopoдa вcтpeтилa eё зaпaxoм жapeнoй pыбы и cыpocти из пoдвaлa.
Двepь oткpыл caм Пaвeл. Пoмятый, в pacтянyтoй мaйкe, нo тpeзвый. Зa eгo cпинoй, в пoлyмpaкe кopидopa, виднeлacь инвaлиднaя кoляcкa.
— Tётя Haдя? — oн yдивилcя, пpoтёp глaзa. — Cлyчилocь чтo? Bы жe вpoдe... нe oбщaлиcь c дeдoм мoим.
— Здpaвcтвyй, Пaшa. Moжнo вoйти? Paзгoвop ecть.
Ha кyxнe былo чиcтo, нo бeднo. Kлeёнкa нa cтoлe пpoтёpтa дo дыp, нo зaлaтaнa aккypaтнo cкoтчeм.
— Boт, — Haдeждa пocтaвилa бaнкy нa cтoл. — Этo дeдa твoeгo, Mиxaилa. Oн мoeмy oтцy oтдaл, дa мы нe знaли. Haшли вчepa пoд пoлoм.
Пaвeл нeдoyмённo oткpыл кpышкy. Koгдa oн yвидeл зoлoтo, eгo лицo пoблeднeлo, cтaв цвeтoм кaк тa caмaя cтapaя гaзeтa.
— Этo... этo шyткa? — oн пoднял нa нeё глaзa. B ниx cтoял тaкoй cтpax, cмeшaнный c нaдeждoй, чтo Haдeждe cтaлo физичecки бoльнo.
— Heт, Пaшa. Этo пиcьмo пpoчти.
Oн читaл дoлгo. Гyбы eгo шeвeлилиcь, пoвтopяя cлoвa. Пoтoм oн oтвepнyлcя к oкнy. Плeчи мyжчины, кoтopoмy былo yжe пoд copoк, мeлкo зaтpяcлиcь.
— Я вeдь вcю жизнь дyмaл, чтo дeд, вop... — пpoxpипeл oн нe oбopaчивaяcь. — Mнe пaцaны вo двope кpичaли... A oн... Дoм пpaбaбкин пpoдaл...
— Пpocти нac, Пaшa, — тиxo cкaзaлa Haдeждa. — И дeдa мoeгo пpocти, ecли cмoжeшь.
— Tётя Haдя... — oн пoвepнyлcя, и пo нeбpитoй щeкe пoлзлa cлeзa. — Bы нe пpeдcтaвляeтe... Haм нa oпepaцию Maшeнькe нe xвaтaeт. Kвoтy нe дaют, гoвopят, ждaть двa гoдa. A вpaч cкaзaл: ceйчac нaдo. Я мaшинy xoтeл пpoдaвaть, дa ктo ж eё вoзьмёт, гнилyю...
Oн cxвaтил eё pyкy и пpижaлcя к нeй лбoм. Гopячим, мoкpым лбoм.
— Cпacибo... Bы нac cпacли.
Дoмoй Haдeждa вoзвpaщaлacь пoзднo. Cын и нeвecткa вcтpeтили eё y кaлитки. Димa бpocил быcтpый взгляд нa eё пycтyю cyмкy, и лицo eгo oкaмeнeлo.
— Oтдaлa? — cyxo cпpocил oн.
— Oтдaлa.
— Дypa ты cтapaя, — злo выплюнyлa Лapиca и, paзвepнyвшиcь, пoшлa к мaшинe. — Пoexaли, Димa. Hoги мoeй тyт бoльшe нe бyдeт. Пycть cидит co cвoими гнилыми дocкaми.
Димa пoмeдлил.
Пocмoтpeл нa мaть, нa cтapый дoм, нa яблoню, кoтopyю caжaл eщё дeд.
— Зpя ты тaк, мaм. Mы жe для ceмьи xoтeли. Для cвoиx.
— A я для ceмьи и cдeлaлa, Димoчкa, — cпoкoйнo oтвeтилa Haдeждa, чyвcтвyя, кaк внyтpи paзливaeтcя нeвepoятнaя, звeнящaя лёгкocть. Бyдтo кaмeнь, кoтopый oнa тacкaлa нa дyшe copoк лeт, нaкoнeц yпaл. — Чтoбы ты нe нa вopoвaннoм cчacтьe cвoё cтpoил. Пoтoм пoймёшь. Или нe пoймёшь...
Maшинa взpeвeлa и, oбдaв eё пылью, pвaнyлa в cтopoнy гopoдa.
Haдeждa ocтaлacь oднa. Oнa зaшлa в дoм, гдe пaxлo paзвopoчeнным пoлoм и пpoшлым. Haлилa ceбe чaю. Лoжeчкa звякнyлa o кpaй чaшки — вeceлo, чиcтo.
B тишинe дoмa вдpyг cкpипнyлa пoлoвицa. Cлoвнo ктo-тo нeвидимый пpoшёл пo кoмнaтe и пoлoжил тяжёлyю pyкy eй нa плeчo. «Cпacибo, Пeтpoвнa», — пocлышaлocь eй в шopoxe лиcтвы зa oкнoм.
Oнa yлыбнyлacь и cдeлaлa пepвый глoтoк. Чaй был вкycный. Hacтoящий.
Интернет
0 комментариев
4 класса
Маша и Сережа родились в один месяц у подружек-соседок. Нина и Люда дружно отходили девять месяцев беременными, и родили детей с разницей в десять дней. Нина — дочку Машеньку, а Люда — сына-богатыря, Серёжу.
— Ну что, сват! — шутливо сказал муж Нины, Витя, когда отмечали рождение Сергея. — Спасибо за жениха для дочки. Никуда ходить и далеко искать на надо. Спустились на этаж ниже, и можно свататься.
Дима, муж Люды и папа Сергея, шутку подхватил. Да и жены их против не были. Вот так, с пелёнок, за Машей и Сережей закрепилось, что они — жених и невеста.
— Отправляй жениха своего домой, Людка ужинать его зовет.
— Красивые цветочки нарвал. Маме? Да мама обойдется, иди лучше невесте своей подари!
И даже в детском саду:
— Где невесту свою потерял, Серёжа? Хватай за руку и веди. В группу пора.
Но шутки-шутками, а дети растут. Становятся подростками с бурными взрывами гормонов. И сидевшие с первого класса за одной партой Мария и Сергей влюбились не друг в друга, а отдельно, в совершенно посторонних мальчика и девочку.
— Надеюсь, мама не будет слишком ворчать, — вздыхал Сережа. — Она там в своей голове нас с тобой уже поженила!
— Да не говори, моя тоже. Ну ничего. Переживут! Наша жизнь, и нам решать, с кем её жить!
Маша вышла замуж за свою первую любовь, почти сразу после школы. У Сергея к тому времени было уже много девочек, они ему довольно быстро надоедали. Да и жениться так рано он не собирался.
— Будешь свидетелем на моей свадьбе? — спросила Маша.
— А у Юрца что, своих друзей нет?
— Есть. Но я хочу, чтобы был ты. Мой лучший друг. Ты же тоже с ним нормально общаешься?
— Ладно. Если ты хочешь — буду.
Сергей был свидетелем на первой свадьбе Марии. Сам он женился в двадцать пять лет по большой любви. Маша к тому времени уже с Юрой разошлась, и собиралась замуж за следующего претендента.
— Фигней вы какой-то страдаете с Серегой! — как-то раз заявила Машина мать, Нина. — Пока ни у кого детей нет, сошлись бы, да и всё.
— Мам, ну ты чего? У Сереги такая любовь с Ксюшей. Да и я Игоря люблю. Очень сильно люблю!
— А мы вот надеялись с его родителями, что вы всё-таки одумаетесь. Вы же подходите друг другу!
— Ерунда! Мы просто лучшие друзья! А люблю я Игоря.
— Но…
— А Серега любит Ксению! Всё, мам!
— Это ему только так кажется, — печально сказала Нина. — Тебя он любит.
— Ой, всё! Напридумывали себе там что-то по пьяни. Мне папа рассказывал, что он просто пошутил за столом. Сережка и я — не жених и невеста! Зарубите это себе на носу!
Свидетелем на второй Машиной свадьбе был друг жениха. Но торжества состоялись в разное время, и Сергей с Марией посетили свадьбы друг друга в обязательном порядке. Игорь ревниво уточнял у Маши, нет ли у неё с Сергеем чего-нибудь недружеского.
— Да ты обалдел? Мы просто с пелёнок вместе! Дружим! Ничего другого нет, и не было никогда!
Игорь был ревнивым. И то, что Маша родила ему сына, засев с ним дома, ничего не изменило. Мужу всё казалось, что на Марию все смотрят, облизываются. А сама она раздает авансы — а как иначе-то? Иначе бы не смотрели!
Промаявшись во втором браке шесть лет, Маша от Игоря ушла. С сыном Артёмом ей помогали родители, спасибо им. Можно было спокойно заняться своим телом, а то наела себе лишних килограммов на стрессе. Можно было вернуться на работу. Можно было снова знакомиться и ходить на свидания, а также снова спокойно общаться с Серегой, и это радовало Машу больше всего прочего, наверное.
Сергей не смотрел на неё обезумевшим взглядом и не говорил: куда ты так разожралась?! Вот что значит настоящий друг! Грустно было, что с Ксюшей Сергей разошелся еще раньше, чем Маша с Игорем. Они-то хоть шесть лет протянули, а Серегин брак просуществовал всего три года, с натяжкой.
Родители и Сергея, и Марии, недоумевали и возмущались. Обе пары поженились раз, и навсегда, и вполне успешно. Ну не без ругани, конечно. Но чтобы разводиться?! Никому и в голову не приходило! Людмила, мать Сергея, даже измену Дмитрию простила, но разводиться не пошла. Кстати, Машина мама, Нина, сказала, что она бы, наверное, Виктору не простила измену. Не смогла бы.
— Он мне один раз изменил! — вздохнула Люда. — А жить потом без него мне сколько? Всю жизнь? Это, может, лет тридцать еще! А то и сорок. Я просто представила, что буду без Димки до самой смерти, и мне дурно стало! Ни за что! Пусть неверный, а мой. Знаешь, как он каялся? С мужиками случается, ну что теперь? Лучше так, чем как наши деточки. Твоя уже второй раз развелась, а наш-то , похоже, к семейной жизни не приспособлен! Не понимаю, почему так? Разве мы с отцом ему плохим примером были?
— А ты не думаешь, что они с Машкой всё-таки любят друг друга? — предположила Нина. — И так и будут болтаться, пока до них не дойдет!
— Я больше не полезу в это! — ответила Люда. — Я пыталась! Он знай талдычит: мы друзья, и весь сказ. Что за дружба такая между девкой и парнем? Не знаю. Но факт остается фактом.
— Ну и не будем лезть, значит. Авось сами разберутся до могилы.
Женщины рассмеялись. Но им всё равно было грустно. У Нины хотя бы внук есть, Артемка. А у Люды с Димой, похоже, внуков и не предвидится. Сергей разок женился, и занялся карьерой. Квартиру себе отдельную купил. Они немного помогли, конечно, но в основном — сам. А может и хорошо, что купил? Может, будет куда девушку привести, так и женится второй раз. И внука или внучку Людмиле с Дмитрием подарит…
Сергей женился второй раз в тридцать четыре года, и снова ненадолго. На пару лет всего. Его родителям уже было к шестидесяти, внуков хотелось, конечно, но уже не с таким пылом. Люда и Дима взяли участок, начали строить дачу, уезжать туда на всё лето. Заниматься огородом, радоваться урожаю. Ну не будет внуков, и не будет — обидно, да не смертельно. Часто к ним на дачу приезжали Нина с Витей, привозили Артёмку. Глядя, какой шустрый и хулиганистый у Маши сынок, Люда грешным делом думала, что может и Бог с ними, с собственными внуками…
— Что Машка? — спрашивала она у подруги.
— Ну что? Встречается там с одним. Пока мы тут, у тебя, так они у нас, я так думаю.
— Замуж собирается за него?
— Вряд ли, Люсь. По-моему, она как с Игорем обожглась, так и не хочет больше замуж. А у Сережки что?
— Да я не лезу уж давно. Обе жены у него хорошие были, Нина. Обе! Что Ксюша прекрасная девушка. Сейчас замужем удачно, двое деток уже. Что последняя, Рита, тоже очень была хорошая. Я не знаю, чего ему не хватает!
— Так может всё-таки Машка? — высказался Витя.
Они с Димой разматывали рыболовные сети, стоя под верандой и слушая жён.
— Может и Машка, — кивнул Дима. — Только они уж взрослые совсем. Под сорок обоим. Сами разберутся…
Разобрались наши герои только к пятидесяти. Точнее, в сорок девять лет, за пару месяцев до декабря, когда им должно было исполниться по полтиннику. Маша пришла к Сергею, как приходила много раз до этого, и сказала:
— С тех пор, как Тёмка обзавелся своей семьей, мне что-то так тоскливо, Серёжа, хоть волком вой!
— Я думал, ты внуков ждешь, как все порядочные мамы и свекрови. В одном лице, я имею в виду.
— Не жду. Да и не хочу пока! Мне всё кажется, что я максимум тридцатилетняя. А нам — сойти с ума, Серега! — через два месяца уже пятьдесят! Нам! Ну вот как это так?
— Э-э, мать, ты чего? Ты зареви еще! — друг вытащил из шкафа дорогой коньяк. — Может по пятьдесят?
— Можно и по сто! — махнула рукой Мария. — А ты молодец, Серега! На пенсию уйдешь большим начальником. Всё-таки чего-то добился. У меня же ни в личной жизни, ни в карьере, ни-че-го! Просто пустое место. Пшик!
Они выпили, начали вдруг вспоминать детство. Школу. А потом и детский сад — всё помнилось удивительно хорошо. И то, что их все вокруг называли не иначе, как жених и невеста. А они еще сами толком не понимали, о чем речь, но не возражали. Наоборот, ходили жутко гордые! Все вокруг просто дети, сами по себе, а они двое — жених и невеста!
Смеялись-смеялись, а потом Сергей вдруг поцеловал Машу. Она испугалась даже:
— Ты чего? Я аж протрезвела… — пробормотала она.
— Ну когда-то же надо было это проверить, — ответил Серёжа и поцеловал её еще раз.
Маша проснулась в постели самого лучшего друга всей своей жизни и вспомнила всё недружеское, что было ночью. Ей было и хорошо, и жутко стыдно. Зачем они это сделали? Вот идиоты!
— Серега, скажи мне только одно! И только честно! — спросила Маша, разбудив его.
— Ну чего? Я спать хочу! — он обнял её, уткнулся в плечо и, кажется, правда вознамерился дальше спать.
— Успеешь поспать! Просто скажи, но только честно! Ты когда-нибудь раньше был в меня влюблен? Хоть на минуточку?!
— Э-эх! Поспать не дашь, да?
— Не дам!
Он лег на спину, подумал и сказал:
— Про детский сад ничего не скажу — события помню, а эмоции уже не очень. Но в школе, и после неё — никогда. Ни на одну минуту. А ты?
— Нет!
— Ну какая разница?! Сейчас тебе плохо, что ли?
— Нет, что ты? Мне просто прекрасно! Но страшно и стыдно — ужас какой-то.
— Это пройдет! Давай еще поспим, и поедем к родителям.
— Зачем? — ойкнула Маша, но легла на плечо Сергея.
И глаза закрыла.
— Ну как — зачем? Порадуем стариков. Скажем, что женимся.
— Ого! — и Маша почему-то уснула.
Когда они собрали своих родителей, которым было уже за семьдесят, и объявили о помолвке, была минута гробовой тишины. Маше стало еще страшнее. А потом её отец, Виктор Иванович, просто сказал, улыбаясь:
— Слава Богу! Дожили…
Совет да любовь!
Автор: Ирина Малаховская- Пен
0 комментариев
4 класса
загрузка
Показать ещёДополнительная колонка
О группе
Цитаты — это лучше, чем какие-либо аргументы. Интересные рассказы Официальный амбассадор BidFoxРегистрация в росокмнадзоре https://knd.gov.ru/license?id=6745a416d793bc0b0b6b63db®istryType=bloggersPermission
- Екатеринбург
Показать еще
Скрыть информацию
Фото из альбомов
Ссылки на группу
27K участников
63K участников
Правая колонка