Вне Сознания

Первой в пекарню на Пролетарской каждое утро приходила баба Нина. Ровно в семь, к открытию. Брала половинку бородинского и одну булочку с маком. И каждый раз, расплачиваясь мелочью, говорила одно и то же: — Ну, Алёнушка, как сегодня хлебушек? Алёна разламывала первую буханку из утренней партии, смотрела на мякиш и отвечала честно. Иногда «отличный». Иногда «так себе, тесто подвело». Баба Нина кивала и уходила довольная. Она покупала здесь хлеб все семь лет. Пекарню Алёна открыла в двадцать шесть. Начинала с одной арендованной печи в бывшей столовой на окраине Тулы, с кредита на оборудование и с маминого рецепта ржаного на закваске. Первые три года она вставала в половине четвёртого, сама месила, сама пекла, сама стояла за прилавком. Выходных не было. Отпусков не было. Однажды она уснула прямо на мешках с мукой и проснулась от того, что пришла первая покупательница. Теперь у «Тёплого хлеба» было две точки, четыре пекаря, два продавца и постоянные заказы от трёх кафе. Пекарня приносила с

Последний платёж по ипотеке Анна внесла в сентябре, в обеденный перерыв, прямо из бухгалтерии. Двадцать четыре тысячи триста. Нажала «оплатить» и долго смотрела на экран. Через минуту пришло сообщение от банка: «Кредитный договор закрыт. Благодарим вас». Она перечитала его раз пять. Потом вышла в коридор, к окну, откуда был виден заводской двор с ангарами и серым осенним небом над Волгой. И стояла так, пока не подошла Света из соседнего отдела. — Анна, ты чего? Плачешь, что ли? — Нет. — Анна вытерла глаза. — Ипотеку закрыла. Десять лет. Всё. Света ахнула и обняла её. Потом весь отдел пил чай с тортом, который кто-то сбегал купить в столовой, и Анна впервые за много лет смеялась на работе просто так. Ей было тридцать восемь. Десять лет назад она купила двушку в Заволжье, в новом тогда доме на Ульяновском проспекте. Первый взнос дал бабушкин дом в селе под Сенгилеем: бабушки не стало, дом достался Анне по завещанию, она продала его за шестьсот тысяч. Остальное взяла в ипотеку на десять л

На внутренней стороне двери в ателье у Ольги висела картинка. Распечатка с сайта застройщика: светлая девятиэтажка на Червишевском тракте, с зелёными балконами и детской площадкой во дворе. Картинка держалась на одной портновской булавке с жёлтой головкой. Ольга повесила её семь лет назад, когда только начала копить на квартиру. Ателье у неё было маленькое, в торговом центре на Республики. Ремонт одежды, подгонка, замена молний, укоротить брюки, ушить платье на выпускной. Работа без выходных в сезон и почти без выходных не в сезон. Ольга сидела за машинкой с девяти до девяти и знала, что у неё неплохо получается. Клиенты возвращались, приводили подруг. Деньги шли на две вещи: на аренду однушки в Заречном, где они жили с мужем, и на будущую квартиру. Денис работал электромонтажником в управляющей компании. Зарплата у него была небольшая, но стабильная. Когда они поженились, он сказал: — Оля, мы с тобой быстро накопим. Ты откладываешь, я откладываю. Года через три въедем в свою. Три года

Каждую субботу Виктория собирала пакеты. Гречка, рис, масло, курица, творог, кефир для Антона Петровича, обезжиренный, другой он не пил. Хлеб из пекарни на углу, потому что магазинный Нина Павловна считала «резиной». Яблоки, лекарства из аптеки по списку, который свекровь присылала в пятницу вечером. Получалось два тяжёлых пакета, четыре-пять тысяч. Каждую неделю. Девятый год. — Вика, ты готова? — Владимир заглядывал в прихожую, уже в куртке, с ключами от машины. — Мама просила к одиннадцати. — Готова. Они ехали через весь Барнаул, с Потока на Ленинский проспект, в старую трёшку его родителей. Нина Павловна встречала в дверях, забирала пакеты, заглядывала внутрь. — Опять кефир не тот взяли. Я же писала: «Деревенский». — «Деревенского» не было, Нина Павловна. — Значит, надо было в другой магазин зайти. Антон Петрович из комнаты не выходил. Он сидел в кресле у телевизора и кивал сыну. Невестке не кивал никогда. Виктории было тридцать семь. Десять лет назад она вышла за Владимира. Он был

«Вы позвонили Вере Сергеевне. Меня сейчас нет или я на кухне и не слышу. Говорите после сигнала, я перезвоню». Потом длинный писк, потом тишина и лёгкое шипение плёнки. Анастасия сбросила вызов и набрала номер снова. Опять гудки, опять щелчок старого автоответчика, опять бабушкин голос. Чуть надтреснутый, чуть торопливый, будто она и правда стоит у плиты с поварёшкой и кричит в трубку через всю квартиру. Автоответчик был древний, «Панасоник» с кассетой, который бабушке подарили. Бабушка гордилась им ужасно и записывала приветствие раз пять, пока не получилось «по-человечески». Анастасия сидела на краю ванны в их съёмной квартире, с выключенным светом, с телефоном у уха. Павел спал в комнате. Она не говорила ему, что делает это каждый вечер. Уже двенадцатый вечер после похорон. Городской телефон в бабушкиной квартире на Гоголя она не отключила. Оплатила ещё за полгода вперёд. Пока он работает, можно позвонить и услышать: «Говорите после сигнала, я перезвоню». Она набрала номер в третий

Игорь позвонил в половине первого ночи. Денис взял трубку, долго слушал, потом сказал: «Ладно, приезжай» — и пошёл на кухню ставить чайник. — Что случилось? — спросила Полина из спальни. — Игоря опять выселили. Хозяйка вещи на площадку выставила. Он на такси едет. Поспит у нас пару ночей, ладно? Полина ничего не ответила. Это был четвёртый раз за два года. Игорь приехал через сорок минут, с двумя спортивными сумками, коробкой от игровой приставки и пакетом, из которого торчали кроссовки. Высокий, в модной куртке, пахнущий чужим парфюмом. — Полинка, ты извини, — сказал он с порога. — Эта ведьма совсем с ума сошла. Я ей на неделю всего задержал. — На три, — сказал Денис. — Ну на три. Подумаешь. Я же отдал бы. Он прожил у них на диване не две ночи, а пять. По утрам Полина собиралась на работу и перешагивала через его кроссовки в коридоре. В ванной стояли три его флакона геля для душа, все дорогие. На шестой день Игорь нашёл новую квартиру, однушку в Мотовилихе, и уехал, оставив на кухне г

Каждое первое воскресенье месяца Маргарита садилась за ноутбук и сводила семейный бюджет. Бухгалтерская привычка: приход, расход, остаток, всё по статьям. Двенадцать лет в профессии приучили её к тому, что цифры должны сходиться до рубля, а если не сходятся, значит, где-то ошибка. В апреле цифры не сошлись на тридцать восемь тысяч семьсот. Она выгрузила выписку по своей зарплатной карте и пошла по строчкам. Продукты, коммуналка, бензин, аптека. А между ними, в разные дни, пять переводов. Девять тысяч. Семь пятьсот. Двенадцать. Пять. Пять двести. Получатель везде один: «Зоя Петровна К.». Маргарита закрыла ноутбук и некоторое время сидела, глядя в окно. Удивления не было. Было что-то вроде усталости, как от повторяющейся болезни, которая возвращается каждый сезон. Карта была её. Квартира тоже: однушку на Ново-Садовой она купила за три года до свадьбы, в двадцать семь, с маминой помощью и ипотекой, которую закрыла досрочно. Илья переехал к ней, когда они поженились, и с самого начала они

На дни рождения Кристины всегда покупали «Наполеон». Большой, из кондитерской на Большой Советской, с кремом между тонкими коржами. Александр сам привозил его утром, ставил в центр стола и втыкал свечи. Кристина задувала, все хлопали. На дни рождения Даши торт не покупали. — Ты же у нас большая, — говорил Александр. — Тебе это уже не надо. Вот, держи, на книжки. И давал пятьсот рублей. Даша благодарила. Ей тогда казалось, что это правильно: большая так большая. Александра она называла папой с четырёх лет. Родного отца не знала вообще: мама никогда о нём не рассказывала, а Даша не спрашивала. Александр появился в их маленькой комнате в общежитии, большой, громкий, весёлый, с коробкой конфет. Через год они переехали к нему, в трёшку на Кирова в Смоленске. Квартира досталась Александру от родителей. — Две дочки у меня будут, — говорил он тогда, сажая Дашу на плечи. — Обе родные. Одинаково. Когда Даше было шесть, родилась Кристина. Сначала ничего не изменилось. Потом изменилось всё. Постеп

Ключи лежали в кармане зимнего пальто с ноября. Ольга носила их с собой каждый день, на работу и обратно, и каждый день, проходя мимо остановки, где можно было пересесть на тридцать восьмой автобус до маминого дома, проходила мимо. Три ключа на одном кольце. Длинный от верхнего замка, плоский от нижнего, маленький от почтового ящика. И брелок, деревянный бочонок с выжженной надписью «Анапа-98». Мама купила его, когда они ездили на море вдвоём, Ольге тогда было четырнадцать. В апреле она всё-таки поехала. Подъезд пах так же, как всегда, сыростью и кошками. На третьем этаже Ольга долго стояла перед дверью с ключами в руке. Верхний замок поддался не сразу, пришлось надавить плечом. Потом нижний. Дверь открылась. В прихожей висело мамино пальто, серое, с меховым воротником. На полке под зеркалом стояли её очки в коричневом футляре. На кухне на столе лежала деревянная доска, на которой они лепили пельмени в последний вечер. Мама тогда смеялась, что у Ольги пельмени получаются кривые, как у

Утку Евгения поставила в духовку в половине восьмого утра. Гости были назначены на четыре, а утка с яблоками любит, чтобы её не торопили. Холодец застыл ещё ночью, на веранде, в трёх эмалированных мисках. Пироги с капустой лежали под полотенцем. Оставались салаты, заливная рыба и медовик, коржи для которого она пекла вчера до одиннадцати вечера. Нина Ивановна вышла на кухню в бигудях, посмотрела на заставленный стол и поджала губы. — Скатерть погладила? — Погладила. Белую, с вышивкой. — Я бы голубую взяла. Ну ладно, раз уже. Майонез в оливье не жалей, как в прошлый раз. Тамара заметила. — Хорошо, Нина Ивановна. Свекровь ушла в комнату. Через минуту оттуда донёсся её голос, ласковый, совсем другой: — Лёшенька, сынок, ты встал? Иди покушай, я тебе блинчиков оставила. Блинчики пекла Евгения, в шесть утра, до утки. Ей было тридцать четыре. Восемь из них она прожила в этом доме, в частном секторе на Форштадте, в Оренбурге. Дом был кирпичный, крепкий, с садом и гаражом. Нина Ивановна получил