Вилка. Ложка. Палочки: рецепты и советы

В преддверии Нового года понемногу начинаем прикидывать праздничное меню. Какие салаты приготовить? Повторить любимые, которые домашние ждут каждый год, или попробовать что-нибудь другое? Селёдка под шубой у многих наверняка останется в списке. Но даже её можно приготовить иначе: добавить яблоко или икру, заменить сельдь скумбрией, а вместо общего салатника подать порционно. Или ничего не менять в составе, только собрать салат в форме торта. Причём и привычную шубу все делают по-разному. У кого-то обязательно с яйцами, у кого-то без. Одни кладут вниз картошку, другие - сельдь. Я, например, делаю два слоя селёдки. Спорить, чей вариант правильнее, не будем. Лучше посмотрим, что ещё можно приготовить из знакомых продуктов. До праздника есть время сделать небольшую порцию на пробу, а потом решить, подавать ли её на новогодний стол. Вроде бы самый понятный вариант, а единого рецепта всё равно нет. Если в семье всегда добавляли яйца, без них будет чего-то не хватать. А тем, кто привык готови

– Девочки, с мая я ваша соседка, – сказала я и положила на скатерть ключ. Ключ был длинный, с двумя зубцами, на бельевой верёвочке. Он лёг между салатницей и Розиной пластиковой коробкой, и я придержала его пальцем, чтобы не соскользнул. На среднем пальце правой руки у меня поперёк первой фаланги идёт вдавленная полоска шириной со спичку, белее остальной кожи. Это от пинцета. Почти сорок лет я перекладывала им семена в чашки на мокрую бумагу, а через несколько дней считала, сколько взошло. – С какого мая? – спросила Нюра. – С завтрашнего. Мы сидели в ресторане на втором этаже гостиницы у вокзала. Другого ресторана у нас в городе нет, и по вечерам там всегда кто-нибудь что-нибудь отмечает. Столик у окна я заказала ещё на прошлой неделе и сразу сказала девочкам по телефону: «Ничего не везите, я угощаю». Роза, конечно, всё равно привезла. Нюра у нас маленькая. На ресторанном стуле носки её туфель едва доставали до пола, и сидела она на самом краешке, держась за сумочку. Глаза у Нюры светл

– Шесть, – всхлипнул у меня за спиной детский голос. – Семь. Восемь. Я обернулась. Через проход, у соседнего выхода на посадку, сидела девочка и считала самолёты за стеклом, по одному на каждый выдох, а между числами ревела в рукав. Так считать, когда страшно, я когда-то научила одного человека. Приехала я рано. У нас в деревне все так ездят: лучше на лавке посидеть, чем потом бежать. Выехала с самого утра, автобусом до райцентра, оттуда электричкой, а там поездом прямо до аэропорта. Я конюх при турбазе в Тверской области. С лошадьми я с четырнадцати лет, ещё с колхозной конюшни, а теперь мы туристов шагом по лесу катаем. Мне под шестьдесят, и это был мой первый отпуск за много лет: путёвка в санаторий в Кисловодске, самолёт до Минеральных Вод. До моей посадки оставалось больше часа. Девочка была светленькая, почти белая, волосы ровно по подбородок, а на макушке торчал вихор. Серая толстовка на ней висела, на пару размеров велика, рукава закатаны раза три, на груди выцветший якорь. Муж

– Осторожнее, Ирма Вадимовна, у нас тут поломойка опять болото развела. Это сказала моя соседка сверху, Виолетта Борисовна. Было это летом, в субботу, когда к ней приезжали знакомиться сваты. Я стояла на площадке третьего этажа, согнувшись над шваброй, а ведро прижала к стене. – Здравствуйте, – сказала я. Голос у меня с прежней работы остался ровный и тяжёлый, без всяких подъёмов в конце. Он на кухне сам ставится, когда годами перекрикиваешь вытяжку и двух поварих сразу. Меня в нашем подъезде слышно с первого этажа до пятого. Виолетта прошла мимо и даже не повернула головы. Она остановилась у своей двери и постучала ногтями по поручню, пока искала ключи. Ногти у неё были длиной с фалангу мизинца, цвета вишнёвого сока, и стучала она ими часто и сухо, по-хозяйски. – Ведро убери с дороги, – сказала она, не глядя. – Меня от этого ведра с детства трясёт. Оно никому не мешало. Я его всё-таки отодвинула, ещё ближе к стене. За ней поднималась высокая женщина в очках на тонкой серебристой цепоч

Сват поднял рюмку «за то, чтоб в семье всё было в одних руках», а сваха в ту же минуту положила рядом с моим блюдом лист бумаги. Я наклонилась и прочитала первые два слова: «Договор дарения». Пироги мои с черёмухой лежали на столе ещё тёплые, я пекла их с самого утра. Помолвку справляли у Бархатовых, у родителей Ярика. Ярик – это жених моей дочери, Ули, Ульяны. Дом у Бархатовых был самый большой в новом конце посёлка, кирпичный, двухэтажный. Только второй этаж стоял с плёнкой вместо окон, и она хлопала на ветру прямо у нас над головами. За столом сидела вся их родня: брат свата с женой, тётки Ярика, двоюродные, чьих имён я так и не запомнила. Наряжались мы у меня, дома. Уля прибежала после смены, переоделась в нарядное синее платье, куртку оставила на вешалке, и мы пошли пешком через весь посёлок. Я несла своё большое блюдо с синим ободком, накрытое полотенцем. Пироги эти я пеку по маминому рецепту. Черёмуху сама сушу в августе и мелю вместе с косточкой, получается тёмная мука, терпкая

Ключ на красной нитке я нащупала в сумке, не ставя пакетов на площадку. Только вставить его в замок не успела: дверь на пятом этаже открылась сама. На пороге стоял высокий незнакомый мужчина в белых кроссовках, и вместо «здравствуйте» он сказал: – Положите ключ. Вы кто такая? Я так и осталась стоять с двумя сумками в руках. С моего пальто капало, по дороге от магазина меня накрыл холодный октябрьский дождь. В одной лежали замороженная клюква и пачка крахмала, в другой хлеб, творог и молоко на неделю. – Родя, это Кира! – крикнула из комнаты Надя. – Пусти её, она же вся мокрая! Про Надиного внука Родиона, Родю, я знала давно, только по её рассказам. Теперь передо мной стоял взрослый мужик за тридцать, с бабушкиным разрезом глаз, и смотрел на мой ключ так, будто я его украла. Он всё-таки посторонился. Я прошла на кухню, поставила сумки на табуретку и только тогда выдохнула. Пятый этаж без лифта мне давно уже даётся тяжело, а в тот вечер ещё и колени ныли от сырости. Я заглянула в большую

Мне было четыре или пять лет. Бабушка варила щи, а мне нравилось быть рядом и смотреть. Только не на то, какие продукты она кладёт. Рецепты тогда совсем не интересовали. Зато хорошо запомнились печь, высокий казан и чугунные круги, которые можно было вынимать. Печь будто выходила прямо из стены. Сверху были съёмные чугунные кольца с маленькой серединкой. Чем больше колец вынешь, тем сильнее будет огонь. А когда казан уже стоял на печи и щи потихоньку готовились, бабушка вынимала только серединку. Щи были густыми, ложка почти стояла. И обязательно с пшеном. Мне всегда давали одну и ту же деревянную ложку с хохломской росписью. Бабушка давала её, чтобы не обжигаться. На стол ставила домашнюю сметану, хлеб и сало, перемолотое с чесноком. Дедушка работал в пекарне, поэтому хлеб дома был свежий, ещё горячий. Тогда это был обычный обед. Теперь даже ложка хорошо запомнилась, а спросить, как бабушка готовит, тогда и в голову не приходило. Дома уже получалось сварить щи, похожие на те, бабуш

Чемодан у той женщины тарахтел по плитке на весь перрон, а мой муж даже головы не повернул. Пётр смотрел на свои ботинки, тёр ладонью затылок и тянул меня за локоть к выходу. – Иза, пошли. А я не пошла. Я выше Петра на полголовы и через его плечо видела всё то, на что ему смотреть не хотелось. Дочку с внуком мы в ту ночь провожали в Москву. Ночной поезд у нас один, идёт с Севера, его так и зовут: северный. А внуку к первому сентября надо быть в своей школе. Северный стоит на нашей станции две минуты, проводница едва успевает откинуть ступеньку и подать руку. Мы с Петром стояли под фонарём, дочка махала нам из тамбура, внук прижался лбом к стеклу и корчил рожицы, а мне было и весело, и грустно сразу. Из соседнего вагона в это же время спустилась женщина под шестьдесят. Сначала она стащила на плитку тёмный чемодан, потом большой клетчатый, на колёсиках. Одно колесо у клетчатого было стёрто до самой оси, и он гремел по перрону, будто телега по булыжнику. На женщине была толстая куртка, со