Real Story✔

Зачем нужны книги и фильмы ужасов?  Зачем нужны хоррор книги и фильмы ужасов?! Да, я боюсь их читать или смотреть. Мне кажется, жизнь и без того бывает страшной. Конечно же, первый аргумент будет: «Ну вот ты прочитаешь, как одно чудовище головы откусывает жителям маленького города, и тебе легче жить будет. В твоём маленьком городке всё хорошо! Можешь спокойно мыть голову...» А то, что в маленьком городке ливнёвок нормальных нет и после каждого дождя городок «плывёт», так это нормально. Зато все с головами. Недавно для книжного клуба прочитал книгу Стивена Кинга «Кладбище домашних животных». До сих пор такое ощущение, что меня самого в грязи обваляли. Мерзкие ощущения. Нет, Кинг - мастер! Если зайти в любой книжный, то полмагазина будет книги Кинга, а половина - всё остальное. Его книги любят и покупают. Я читал у него «11/22/63» и «Как писать книги», и мне они очень понравились. Но вот «Кладбище»… Он написал её в 1983 (мне было три года). В предисловии он рассказал, как ему пришла идея книги. Про «плохую» дорогу рядом с домом, где грузовики часто сбивают домашних животных и людей, которых можно воскресить, закопав в индейской земле за домом. Книга поднимает много философских вопросов про смерть, но иногда это очень мерзко и тяжело. Так почему мне было так страшно?! Мозг человека устроен очень странно. Читал книгу поздно вечером и мою собаку неожиданно затошнило. В тот самый момент, когда главный герой с соседом пошли закапывать мертвого кота. Мою собаку рвало всю ночь. Утром отвёз его в ветеринарку. Сделали УЗИ - все чисто! Взяли кровь на анализ - нет нарушений! Поставили укол и отпустили. Через день собака бодра и весела. И вот что это было? И мозг сразу даёт ответ – это всё из-за книги! Ты пошёл туда, куда не надо, и вот результат. И вот от этого мне стало реально страшно! Сам Кинг писал, что это для него самая страшная книга. Более того, в 1999 году его сбивает грузовик, когда он прогуливался вдоль «плохой» дороги. Водитель отвлёкся на собаку, которая стала необычно себя вести. Кинга буквально собирали «по кусочкам»: раздробленная нога, переломы шейки бедра и позвоночника. Как он сам писал позже: «Меня чуть не убил персонаж из моей книги». Что это? Психосоматика? Сверхъестественное? Так вот, зачем нужны книги и фильмы ужасов? (с) Александр Бессонов На фото моя собака - фрилансер Доминик (шарпей)

С чужим ребёнком на руках — Подкидыш, — сказала Елена на всю кухню. — Три года чужого подкидыша в нашей квартире кормим. Пусть его в детдом забирают, там ему и место. Полюбуйтесь, соседи, на нашу благодетельницу. Тая Горелова стояла у плиты и держала на руках шестилетнего Матюшу. Мальчик спрятал лицо у неё на плече. Соседка Лиана Ашотовна, старая армянка, поставила сковородку и покачала головой. Было это в ноябре семьдесят второго года в Ленинграде, за Нарвской заставой. Дом на Тракторной улице, построенный ещё в двадцатых для рабочих Кировского завода, большая коммуналка на шесть семей. Матюшу Тая растила уже три года. Чужого ребёнка, которого ей никто не отдавал по закону: ни метрики на её имя, ни прописки, ни бумаги из опеки. — Не подкидыш он, Елена, — тихо сказала Тая. — У него мама была. Стася. — Была да сплыла, — отрезала невестка. — А ты нам чужого на шею повесила. Подписи моей не будет, так и знай. Стасю Ракову Тая знала по заводу. Они вместе работали контролёрами в отделе технического контроля. Стася была младше на пять лет, тихая, смешливая, и одна растила сына. Про отца мальчика она не рассказывала. Про родню говорила одно: — Есть у меня сестра старшая, по матери. Только она от меня отказалась, когда я с животом пришла. На порог не пустила. Жила Стася с Матюшей в углу у старушки на Стачек. Тая часто забирала мальчика к себе, когда Стася работала во вторую смену. В марте шестьдесят девятого Стася заболела и сгорела за месяц. В больнице она взяла Таю за руку. — Не отдавай его в детдом, Тая, — попросила она. — Больше некому. Тая и не отдала. Опека разрешила оставить трёхлетнего Матюшу у неё, пока ищут родных. Родных не нашли, а Тая подала на опекунство. Мальчик долго звал маму по ночам. Тая брала его к себе на диван. Пела ему, что помнила. Через полгода он стал звать её Тая-мама, а потом просто мамой. — Мама, а где моя другая мама? — спросил он однажды, когда ему было пять. — На небе, Матюша, — ответила Тая. — Она тебя мне поручила. Велела беречь. — А ты меня бережёшь? — серьёзно спросил он. — Берегу, — сказала Тая. — Пуще глаза. Стасин фанерный чемоданчик Тая перевязала бечёвкой и задвинула под кровать. Решила: откроет, когда Матюша вырастет, и отдаст ему всё мамино. Метрику и бумаги мальчика ей отдали в больнице отдельно, в конверте. Жила Тая в двух комнатах вместе с братом Шуриком. В одной она, в другой Шурик с женой Еленой и сыном-восьмиклассником. Ответственным квартиросъёмщиком был брат. Когда Тая в первый раз привела Матюшу на кухню, Елена спросила, чей это ребёнок. — Стасин, — ответила Тая. — Стаси Раковой, с нашего завода. Умерла она. Елена побелела как стенка и вышла из кухни, не договорив. С тех пор на мальчика она не смотрела. Для опекунства мальчика надо было прописать у Таи. А на прописку нужно было согласие всех взрослых, кто жил в двух комнатах. Шурик сказал, что подпишет. Елена отказалась наотрез. — Чужого не пропишу, — сказала она мужу так, что слышала вся квартира. — Он потом на наши метры права получит. Дом под расселение пойдёт, а нам из-за подкидыша меньше дадут. Шурик спорить с женой не стал. Подпись свою он так и не поставил. Тая поймала брата в коридоре, когда он шёл курить на лестницу. — Шурик, подпиши, — попросила она. — Ты ж его на руках носил, когда он маленький был. Он тебя дядей зовёт. — Не могу, Тая, — сказал брат и отвёл глаза. — Елена мне житья не даст. Ты её не знаешь, она как упрётся, так насмерть. Три года Тая ходила по кабинетам. Инспектор опеки, Изабелла Юрьевна Горбунова, строгая и усталая, всякий раз разводила руками. Однажды Горбунова пришла посмотреть, как живёт мальчик. Оглядела Таину комнату, Матюшину кроватку за ширмой, полку с книжками и букварь. — Чисто у вас, Горелова, и ребёнок ухоженный, — сказала она. — Я бы вам его отдала хоть завтра. Только закон есть закон. Нет прописки, нет и опекунства. — А мальчику через год в школу, — добавила она уже в дверях. — Тут и прописка нужна, и опекунство. Не пропишете до Нового года, будем оформлять в интернат. Елена тем временем не унималась. На кухне она звала Матюшу подкидышем и при нём говорила, что мать его была гулящая. Мальчик прятался за Таину юбку. Своему сыну Елена запретила с ним играть. Соседи шептались по-разному. Одни жалели Таю, другие говорили, что нечего было на себя чужое вешать. — Девка молодая, а сама себе судьбу губит, — рассуждали у плиты. — Кто ж её теперь с чужим ребёнком замуж возьмёт? Лиана Ашотовна, у которой в войну пропали двое своих, слушала это и сердилась. — Чужих детей не бывает, — говорила она. — Бывают чужие люди. Вот они рядом с вами стоят. В октябре Елена сама пошла в опеку. Рассказала инспектору, будто Тая по ночам работает, а ребёнок один кричит на всю квартиру. Будто мальчик ходит в рванье и вечно голодный. Тая ночами не работала уже три года. Как взяла Матюшу, перевелась в дневную смену, с потерей в зарплате. — Елена, за что ты его так? — спросила она невестку на кухне. — Что тебе мальчишка сделал? — Ничего не сделал, — отрезала Елена, не поднимая глаз. — Чужой он, вот и всё. А в ноябре Горбунова позвонила на завод и сказала, что придёт с проверкой. Если подписи не будет, мальчика заберут в интернат на следующей неделе. Тая даже подумала сбежать. Собрать Матюшу и уехать к тётке в Тихвин. Только куда уедешь без бумаг? Без прописки его и там в школу не возьмут. А опека найдёт хоть на краю света, и тогда уж точно отберёт. В тот вечер на кухне Елена и сказала про подкидыша. При всех, громко, чтоб слышал Матюша. Мальчик потом полночи не спал и всё спрашивал, что такое интернат и можно ли туда взять с собой букварь. Ночью Тая не спала. Инспектор велела собрать все документы мальчика, и Тая вспомнила про Стасин чемоданчик. Вдруг там справки, которых нет в конверте. Она развязала бечёвку в первый раз за три года. Сверху лежали Стасины кофточки, ещё пахнущие её духами «Ландыш», под ними пачка писем и маленький альбом. Письма Тая читать не стала: чужие, не её дело. А альбом открыла, чтобы найти для Матюши мамину карточку. Из альбома выпала фотокарточка. Две девочки на качелях: одна лет десяти, другая постарше, лет восемнадцати, с родинкой над губой. На обороте чернилами было написано: «Стасе от Лены, на долгую память», а ниже год: пятьдесят шестой. Тая долго смотрела на родинку. Такая же родинка над губой была у её невестки. Горбунова пришла на следующий день к шести. Села на кухне за общий стол, разложила бумаги, достала ручку. — Ну что, Горелов, — сказала она Шурику. — Подписываете согласие или нет? — Не подпишет он, — ответила за мужа Елена. — Нечего нам подкидышей прописывать. Забирайте его в интернат, там ему лучше будет. Тая подошла к столу и положила перед инспектором фотокарточку. — Елена, скажи, кто это на качелях, — попросила она. — Вот эта, с родинкой. Елена глянула на карточку и схватилась за край плиты. Шурик взял фотографию, перевернул и прочёл вслух надпись. Потом медленно поднял глаза на жену. — «Стасе от Лены», — повторил он. — Это ты, Елена? Ты ж говорила, что одна у матери. Елена долго молчала. Соседи у плит замерли. Лиана Ашотовна прижала руку к груди. — Сестра она мне, — сказала наконец Елена, глухо. — Младшая, по матери. В шестьдесят пятом пришла ко мне с животом, просилась пожить. А я её с порога прогнала. Стыдно было перед тобой, Шурик, перед твоей роднёй. А потом узнала, что умерла. Она закрыла лицо руками. — Так ты всё знала, Елена? — тихо спросил Шурик. — С самого первого дня, как Тая его привела? — Знала, — ответила Елена. — Как фамилию услышала, так и поняла. Думала, уйдёт мальчишка в интернат, и никто ничего не узнает. Ни ты, ни люди. — Он же на неё похож, — проговорила она сквозь пальцы. — Глаза Стаськины. Я три года на него смотреть не могла. Горбунова отложила ручку и долго молчала. — Выходит, мальчику вы родная тётка, гражданка Горелова, — сказала она Елене. — И родного племянника в интернат сдаёте. Тая подошла к невестке и тронула её за рукав. — Не чужой он, Елена, — сказала она. — Ни мне, ни тебе. Это ты три года сама себя от него прятала. Шурик взял у инспектора ручку и, не садясь, подписал согласие. Потом подошёл к Матюше, который стоял в дверях, и поднял его на руки. — Пойдём, Матюша, — сказал он. — Покажу тебе, как на заводе гайки точат. ЭПИЛОГ В декабре Тае оформили опекунство, а в семьдесят четвёртом она усыновила Матюшу. В школу он пошёл с Таиной фамилией, с новым ранцем и тем самым букварём. Фотокарточку с качелями Тая убрала обратно. Пусть лежит в Стасином чемоданчике, к маминым вещам. Про Елену узнала вся квартира, а потом и весь дом на Тракторной. Соседки с ней больше не разговаривали. Шурик прожил с женой ещё много лет, но той дружной семьи, что была, у них уже не стало. Каждую весну Тая возила Матюшу на кладбище, к матери. Однажды у Стасиной могилы они увидели Елену. Она стояла с букетиком и плакала. Матюша её не узнал и прошёл мимо, а Тая не стала ему говорить, кто это. Зимой Елена передала через Шурика связанный ею шарф. Тая шарф взяла, но сказала мальчику, что это от дяди. Вырос Матюша инженером на том же Кировском заводе. Мамой он звал Таю, а чемоданчик с Стасиными письмами открыл в тот день, когда у него самого родилась дочка. Спасибо, что дочитали. Если история тронула, поставьте лайк и подпишитесь на канал: здесь каждый день новые истории нашей кухни. автор??? общая кухня

Сегодня День автомобилиста. По закоулкам памяти. ЧТОБ ТЕБЕ ПОВЕЗЛО! "Еще нам до ночлега будь здоров. Стекло в дождинках, словно в каплях пота. Один чудак сказал про шоферов: Им что - у них сидячая работа..." Это строки Роберта Рождественского о не простом ремесле русского водилы. Снегопад. Гололед. "Серпантин". Памятник на обочине. Такую картину нарисовал наш великий поэт. И он прав, конечно, но... А если без романтики, друзья? А вот если без романтики, то... 60 (шестьдесят!!!) лет провел за баранкой мой отец! Шесть-де-сят!!! ... Первое мое яркое детское воспоминание до сих пор в памяти. Ночь... Папка за рулем "Эмки". Я у мамы на руках со сломанной рукой. И красивая-красивая красная лампочка светится на приборном щитке. Везут меня в больницу. В город Тулун. Трех лет мне еще тогда не было, говорят... ... Я все свое детство мечтал стать шофером. Как папка! Все игры во дворе среди старых бараков были не в " войнушку", а в "машинки". Вколачивали в землю щепки-педали. Палки-рычаги. Газ. Тормоз. Скорость. Ручник. Для руля среди кучи школьного металлолома искали обручи от старых велосипедов. С нами играли и девчонки. До сих пор помню, как сажали они цветы вокруг наших "автомобилей". А мы их за это "катали" на сиденьях-ящиках: - Садись, Люська! В Москву поедем! Трррррррр...Трррррррр... Это потом уже были футбол и хоккей... А пока... Вместо детского сада сидел я в кабине папкиной машины все время, сколько себя помню. Как он говорил - одной рукой баранку держу, а другой Сашку. ... И когда он, спасая в страшный ливень доярок, сам лег под колеса, чтобы машина с ними в кузове не улетела в пропасть, я был в кабине. ... Я был в кабине и тогда, когда отказали тормоза у старенького ЗИС-5, родного нашего лесовоза "Захара", и мы с лесом летели с Тулунской горы в речку Курзанку. А внизу на берегу стояли другие лесовозы на привале и водители, разбегаясь по сторонам, глядя на летящий с горы груженый лесовоз гадали - в кого же он врежется? А папка сумел каким-то чудом пролететь между ними НИКОГО НЕ ЗАЦЕПИВ(!!!) и, влетая в реку, крикнуть мне - САШКА!..НА ПОЛ!!! И утащил меня рукой на полик, уткнув лицом в педали. А бревна... При резком торможении, по инерции, со страшным треском и хрустом(!!!) снесли деревянную кабину, как спичечный коробок(!!!) Сползли они через эту кабину в воду, завалив ее наглухо! Помню, как кричали водители. А мы из-под этих бревен. Как с того света... Все в смоле... Мокрые... Но - живые!.. ... А в апреле 61-го... Опять же в лесовозе, но уже в Громадской тайге, с папкиных слов я узнал, что облетевший вчера Земной шар Юрий Гагарин является его земляком! Первый космонавт, оказывается, тоже из города Гжатска! Вот какие замечательные люди в городе Гжатске! Гагарин... Папка мой... До 1982 года - тридцать лет!!! - ни одной аварии! "Везучие" ПРАВА у меня, Сашка! Никогда отец не был суеверным, но в этом вопросе был щепетилен... Права у меня "везучие" - так скромно обьяснял он свое мастерство... ... Самое интересное, что отец ...не считал День шофера своим праздником. - Да это разве праздник? Спрашивал он сам себя и сам себе отвечал... - Работа это, только и всего...Ремесло это, Сашка... Но поллитровку в этот день брал всегда. Еще бы - такой повод! Даже мама не ворчала. Я приходил к нему в гости вечером с поздравлениями... Выпивали мы с ним по одной-другой рюмашке и... Просыпался-таки в бате шофер! Снимал он со стены гитару: - Сашка... Смущался, как ребенок, ей-Богу... - Спой эту...Ну... Про шоферов... Про "назад пятьсот - пятьсот вперед". И я пел... ДОРОГА, А В ДОРОГЕ МАЗ, КОТОРЫЙ ПО УШИ УВЯЗ. В КАБИНЕ ТЬМА, НАПАРНИК ТРЕТИЙ ЧАС МОЛЧИТ. Папка внимательно слушал. А потом, уже в который раз удивлялся: - И это написал твой Высоцкий?!. И ты хочешь сказать, что он не шоферил?!. Да быть такого не может!!!. Да хоть какой он гений!..- распалялся мой подвыпивший батя. - Не может человек написать такого, если сам это не прошел! Ну, так не бывает!!! Что-то тут не так... Закуривал он... Хмыкал... И мы начинали спорить. Заводились. До хрипоты! Прилетала из спальни мама, стыдила, умоляла говорить потише. Хватала со стола остатки в бутылке. - Толя, тебе же завтра за баранку. Болеть ведь будешь... - Клауська! - бил себя в грудь отец - да чтобы я когда болел?!..Да никогда в жизни!!!. Я маму успокаивал. Мать уходила. Отец доставал откуда-то из буфетных закромов заначенную бытылку самогонки, разливал по стаканам. Затем прятал бутылку с глаз долой. Мы выпивали... Крик от этого тише не становился, а наоборот... Вслед за Высоцким шла тема про Перестройку. Тут начиналось вообще невообразимое! Гласность! Горбачев! Ельцын!.. Мамаа опять прилетала: - Ну, Толя...Ты же обещал. -Клауська! Да чтобы я?!. Да никогда в жизни!.. Она опять уходила. Мы снова втихаря разливали. Консенсус! Госприемка! Ускорение! Мать опять прилетала. - Клауська! Да никогда в жизни! Она уходила... Мы опять... Она опять... В итоге... Часа в три ночи(!!!)... Мама разгоняла нас ковшиком(!!!) ... Боже мой!!! Как вчера! ... Идет время... Двенадцать лет, как нет отца рядом с нами... Но мне иной раз чудится, что... Звучит за окном знакомый рокот двигателя. Разжается скрип тормозов. Глохнет мотор. Тишина. Хлопок дверцей кабины. Гулкие шаги в подьезде. Знакомый до боли в сердце стук в дверь: - Тук-тук...Тук...Тук... И... Родной голос: - Это я тут, Сашка...Ехал мимо... Десять минут свободных выпало. Дай, думаю, заскочу. Сынок, поставь чайник, пока я руки мою. И включи "Маяк"... Как там мой ЦСКА вчера сыграл?.. ... ... ... Александр Волков...

Из цикла «Праздник каждый день» ПАПИНА ШКОЛА Сегодня Праздник посиделок на кухне, друзья! Есть и такой, оказывается! А ведь, действительно, кто из нас не любил в своё время посидеть на кухне с родными и близкими за чашечкой чая или даже чего покрепче, кто не любил поговорить по душам, вспомнить что-то смешное, а то ещё и с гармошкой или с гитарой, но... я немножко о другом. Для меня, друзья, посиделки на кухне прежде всего связаны с тем временем, когда у нас в семье после праздничного ужина все чаи были уже выпиты, все баранки были изгрызаны, все анекдоты рассказаны по пятому разу, гости расходились по домам, мама отправлялась спать, и на нашей крохотной кухоньке оставились только мы – отец и я. Лет мне тогда было пятнадцать-шестнадцать, спиртное я тогда ещё не пил, но поговорить с отцом, тем более чуть поддатым, считал просто за счастье! Дело в том, что в обычном состоянии отец был всегда молчалив, даже суров, но стоило ему принять рюмочку-другую, то открывался батя совсем с другой стороны: становился добрым, разговорчивым и, что особенно важно, откровенным он был в эти минуты порой до безрассудства! Прикрывали мы плотнее дверь, в доме становилось тихо, за окном царила ночь, тикали на стене наши старенькие «ходики», и начиналась самая настоящая Папина школа! О чём отцу со мной тогда можно было говорить? О женщинах не позволяла субординация, да и не любитель он был этих тем даже в компании мужиков. О политике не позволял мой возраст, ничего я в ней тогда не понимал. Поэтому говорили мы чаще всего о спорте, футболе, хоккее, шахматах, но главным образом, отец, рассказывая эпизоды из своей жизни, давал мне жизненные наставления, тем более, что вскоре я должен был закончить школу и отчалить на «вольные хлеба» – в институт или куда там ещё мне доведётся поступить. Жить предстояло вдали от родителей, в общежитии, где ждали меня новые порядки, новые люди, новые условия обитания... На примере собственного опыта отец пытался донести до меня правила поведения в предстоящей жизни. Например... — Никогда, Сашка, не спорь с милицией! Они при погонах, люди служивые, спорить с ними себе дороже. Они всегда будут правы, потому что на службе, заруби это себе на носу! — Никогда не играй в карты в поездах! Ни в «дурака», ни во что-то другое, даже на щелбаны не играй, останешься без штанов обязательно. Там «зубры» кочуют из города в город ещё те. Карты – это их хлеб! — Никогда не пей в тех же поездах, а то, не ровен час, проснёшься на шпалах в одних трусах, если вообще повезёт проснуться! И можно смело признать, что учеником Папиной школы я был вполне добросовестным! Потому что я в своей жизни: — С милицией не спорил никогда, если вдруг мне приходилось с ней сталкиваться. В любом состоянии я кивал, соглашался пройти в отделение, где все и выяснялось – без грубости и угроз – для обоюдного удовлетворения сторон. — В карты в поездах не играл ни разу в жизни, даже в своей компании, помятуя батину заповедь, мол, будешь играть с друзьями, обязательно встрянет кто-то посторонний. Ты же не откажешь ему, но где гарантия, что это не профессиональный шулер? Затянет в этот «омут» с головой, они это умеют, потом сам не рад будешь! — В поезде мне довелось напиться лишь один раз в жизни. Возвращался я из Тольятти, грустный и раздавленный, от «расставания на веки» с первой любовью – причина для пьянки более чем уважительная. Наклюкался в вагоне с попутчиком. Проснуться мне посчастливилось, слава Богу, но... в вытрезвителе в чужом городе, ни родных, ни знакомых, без копейки денег! Но обошлось. В конце концов, мир не без добрых людей. Живой и слава Богу! Так что, батина «Папина школа» для меня даром не прошла! А потом, когда я женился, обзавёлся семьёй и приезжал к родителям в гости, то наши с отцом ночные посиделки на кухне стали традиционными: говорили о жизни, о том же спорте, о политике, причём вот тут у нас с батей выходила заковыка! Потому что отец был «старой закваски», коммунистов хоть и не особо жаловал, но за строгую дисциплину всегда стоял горой. А я, особенно в перестройку, начитавшись «Огоньков» и прочих «Московских комсомольцев», был приверженцем демократии. Вот тут мы и «хлестались» с батей с рёвом и криком так, что на кухне дым стоял коромыслом! Мать, как привидение, в ночнушке прилетала из спальни, просила вести себя потише, успокаивала, стыдила, кричала, уговоривала, плакала, молила Христом Богом! Мы клялись вести себя потише, мама уходила, мы опять заводились. Мама опять прилетала, мы опять клялись, она опять уходила. Мы опять, она опять, мы, она, мы... В конце концов мама хватала со стены ковшик и разгоняла нас, охаживая этим ковшом по нашим дурным головушкам, на радость неспящим за стеной из-за наших "дебатов» соседям! А уже в двадцать первом веке, когда вернулся я на финише жизни на свою малую родину, а папка жил уже один, похоронив маму, то и тут мы частенько засиживались с ним по ночам. Но разговор вели уже совершенно на равных, и даже случалось так, что теперь отец сам просил у меня совета. Правда, до горячих дебатов дело уже не доходило, не было ночных криков и яростных споров. Может быть, потому что я был уже умудрен жизненным опытом, знал, когда спорить с батей, а когда уступить. А, может, потому что не было на столе спиртного, завязал я с этим делом тогда раз и навсегда. А может быть... А, может, причина была в другом. В том, что некому уже было нас разгонять тем самым ковшиком, который и сейчас висел на том же самом месте в кухне как память о наших ночных дебатах. Вот уже более десяти лет, как нет отца... Но так получилось, что сегодня я каждый день хожу мимо того дома, в котором вырос. И каждый день я вижу окна дома моего детства. Вот окно спальни, в которой я когда-то читал под одеялом с фонариком «Человек, который смеется». Вот окно зала, в котором стоял телевизор, и мы с папкой болели по ночам за наших: Численко и Стрельцова, Мальцева и Харламова. А вот, слева, окно той самой нашей маленькой кухни, в которой когда-то я и познавал те самые жизненные уроки батиной «Папиной школы». ©️ Александр Волков

Голос тёти Вали, зычный, густой, закалённый тридцатью годами торговли в сельмаге, разносился над Берёзовкой так, что в крайних избах дрожали стёкла. Ворона, сидевшая на соседской антенне, снялась и улетела в другую деревню. Петух Гордей, который вот-вот собирался возвестить полдень, поперхнулся на первой же ноте и обиженно замолчал. Нина Петровна, соседка и давняя подруга, стояла у забора с пустым подойником, перекинув через плечо полотенце, и слушала с тем выражением лица, с каким слушают ежедневный прогноз погоды: привычно и без лишних эмоций. – Ненавижу эту собаку! Слышишь, Нинка? Не-на-ви-жу! Чтоб ей пусто было, чтоб она сквозь землю провалилась, паразитка этакая! – Валь, да что она тебе сделала-то? – Что сделала?! – Валентина Ивановна повернулась к ней всем своим могучим телом, и Нина невольно отступила на шаг. – Ты спрашиваешь, что она сделала?! Ты глянь, глянь на мои флоксы! Глянь на георгины! Тридцать лет я их растила! Тридцать лет, Нина! Ещё Колюшка покойный сажал, ещё он… а эта… эта… тварь четвероногая… Голос у неё дрогнул, но тётя Валя быстро справилась, снова набрала воздуха и добавила, уже тише, но с таким чувством, что лучше бы кричала: – Всё перерыла. Всю клумбу. Яму в углу выкопала, как для слона. А ночью воет! Воет, Нина! Я ж, как в той поговорке, глаз не сомкнула. Пять дней она у меня. А такое ощущение, что пять лет! Из-за куста сирени, весь в земле, с одним ухом торчком, а другим болтающимся, как тряпка, высунулась морда виновника. Небольшой пёс, рыжевато-пятнистый, лопоухий, с белой звёздочкой во лбу и ясными, честными, ужасно виноватыми глазами. Он посмотрел на хозяйку, потом на Нину Петровну, потом снова на хозяйку и, не выдержав взгляда, виновато вильнул хвостом и опустил голову. – Вот он! – закричала тётя Валя. – Вот он, рожа бессовестная! Ещё и смотрит! Ещё и глазки строит! Иди сюда, поганец, я тебе сейчас… Пёс не стал дожидаться, что именно. Он юркнул обратно в сирень, и только по трясущимся веткам было видно, что он улепётывает в сторону огорода. – Бублик, – вздохнула Нина Петровна. – Хорошее имя. Ласковое. – Это у Сашки ласковое, – буркнула тётя Валя. – А мне он – враг народа. Всё началось в прошлую субботу. Тётя Валя была женщина особенная. Валентине Ивановне Зайцевой было шестьдесят три года, из них тридцать два она отстояла за прилавком сельского магазина, а потому знала всё про всех, никого не боялась и умела одним взглядом прекратить любую склоку. В деревне её уважали, побаивались и любили: уважали за справедливость, побаивались за язык, а любили, сами не зная за что, за то, наверное, что в тяжёлую минуту к ней всегда можно было прийти, и она ни слова не скажет, а поможет. Жила она одна. Муж, Николай Степанович, покойный, ушёл восемь лет назад, тихо, как и жил, от сердца. Детей у них не было: не дал Бог. Зато были племянники, дети Валиной младшей сестры, Тоси, умершей молодой. Старшего, Сашу, тётя Валя вынянчила, можно сказать, на своих руках, а теперь он вырос, женился, жил в районном центре и работал на лесопилке. В ту субботу Саша приехал на стареньких «Жигулях», нервный, взъерошенный, с каким-то картонным ящиком на заднем сиденье. – Тёть Валь, выручай! – с порога выпалил он. – Дело срочное, жена рожает! – Как рожает? – всплеснула руками тётя Валя. – Ей же ещё месяц! – Вот так, рано. В больницу повезли. А я должен там быть. И у меня, понимаешь, Бублик… – Какой Бублик? Саша открыл дверцу, и оттуда, виляя всем телом, выскочил маленький рыжий пёс. Осмотрелся, принюхался, радостно чихнул и сразу же побежал обнюхивать тётин палисадник. – Саш, – сказала тётя Валя медленно и очень отчётливо, – я собак не люблю. Ты знаешь. – Знаю, тёть Валь, но не на кого больше оставить. Тёща в отъезде, соседи… Ну, на пару дней! Максимум на неделю! Он тихий, воспитанный. Лишнего не попросит. Пожалуйста! Тётя Валя посмотрела на племянника, потом на пса. Пёс сидел на дорожке, склонив голову набок, и смотрел на неё снизу вверх так, как смотрят на давно потерянную родственницу. – Ладно, – вздохнула она. – Оставляй. Но чтоб ровно неделя. – Спасибо, тётя Валя! Ты золотая! Саша чмокнул её в щёку, сунул мешок с кормом, миску и поводок, и умчался так быстро, что поднятая им пыль ещё долго висела над улицей. А тётя Валя осталась стоять у калитки, глядя на пса. Пёс смотрел на неё. – Ну что, – сказала она наконец. – Давай договоримся сразу. Ты тут гость. Живёшь тихо, в дом не лезешь, на кровать не прыгаешь, цветы не трогаешь. Понял? Бублик вильнул хвостом. – Умный, – констатировала тётя Валя. – Посмотрим. Посмотрели. Первую ночь Бублик провёл на веранде, на старом половике, послушно свернувшись калачиком. Тётя Валя, проверив, всё ли в порядке, удовлетворённо кивнула и легла спать. Но уже в три часа ночи её разбудил странный звук. Вой. Тонкий, протяжный, жалобный, будто кто-то на одной ноте тянул скрипку. – Тьфу ты, – пробормотала она, натягивая халат. – Что ещё? Она вышла на веранду. Бублик сидел у двери, задрав морду к потолку, и выл. Увидев хозяйку, умолк, виновато посмотрел и ткнулся мокрым носом ей в ладонь. – Ты чего? Скучаешь? Пёс тихонько заскулил. – Ну, ложись. Спи. Утро скоро. Она вернулась в постель, но не успела закрыть глаза, как вой возобновился. Тётя Валя встала снова, прикрикнула. Вой смолк. Через пять минут повторился. К пяти утра она уже готова была выкинуть пса в окно вместе с половиком, но, к своему удивлению, не выкинула, а только сердито махнула рукой и села пить чай. А утром обнаружила, что пёс исчез. – Бублик! – закричала она, выбегая во двор. – Бублик, ты где, чёртов хвост? Нашла она его в дальнем углу палисадника, где на тесной клумбе, обнесённой старым деревянным бордюром, росли её любимые цветы: пышные флоксы, белые и сиреневые, и георгины, тёмно-бордовые, как запёкшаяся кровь. Цветы эти сажал ещё Николай, в первые годы их совместной жизни, и она с тех пор ухаживала за ними, как за детьми, подкармливала, подвязывала, на зиму укрывала хвоей. Это была её гордость. Это была память. И вот посреди этой клумбы, рядом с дальней стеной забора, зияла яма. Глубокая, широкая, с кучей рыхлой земли по краям. Бублик сидел рядом, весь измазанный, довольный, с языком на плече и сверкающими от восторга глазами. – Ах ты ж… – задохнулась тётя Валя. – Ах ты ж гад ползучий! Бублик, видимо, почувствовав недоброе, поджал хвост. – Мои цветы! Мои флоксы! Она схватила веник, стоявший у крыльца, и бросилась к нему. Бублик, к её удивлению, не побежал. Он только съёжился, прижал уши и смотрел на неё с таким отчаянием, что рука с веником сама собой опустилась. – Вон отсюда! – рявкнула тётя Валя вместо удара. – Кыш! Чтоб глаза мои тебя не видели! Пёс шмыгнул под лавку и затих. Тётя Валя до обеда засыпала яму. Сгребала землю лопатой, трамбовала ногами, поливала водой, поправляла цветы. Вспотела, измучилась, разболелась спина. А пёс всё это время сидел под лавкой и молча следил за ней карими блестящими глазами. – Нечего смотреть, – ворчала она. – Сам виноват. Что ты там нашёл, дурень? Кость, что ли? Только закончив работу, воткнула в землю палку с привязанной тряпицей, чтобы пёс не лез, и пошла обедать. На второй день произошло три катастрофы. Первая случилась за завтраком. Тётя Валя поставила на стол свежеиспечённые пирожки, румяные, пышные, душистые, и пошла в сени за молоком. Вернулась через минуту: на столе осталась только пустая тарелка и несколько хлебных крошек. А под столом сидел Бублик с такой невинной мордой, что, казалось, сейчас откроет рот и скажет: «Это не я». – Пироги! – взвыла тётя Валя. – Мои пироги! На три дня пекла! Вторая беда подстерегала её в чулане. Бублик, оставшись один, сумел открыть дверь (как – загадка), залез в бельё и устроил в нём берлогу. Когда тётя Валя отворила дверь, на неё глянула из груды простыней и полотенец довольная мордочка в наволочке. Третья катастрофа случилась ближе к вечеру. Соседский почтальон Прохор, мирный человек в картузе, шёл по улице с сумкой. Бублик, который до этого сидел спокойно, вдруг сорвался и бросился на него. Не кусать, нет: просто с радостным лаем, вприпрыжку, с намерением познакомиться. Прохор, не разобравшись, заорал дурным голосом и бросил сумку. Из неё разлетелись по двору газеты, письма, квитанции за свет, пенсионные ведомости. Бублик, решив, что это игра, принялся собирать их зубами, трепать и разбрасывать. Весь вечер тётя Валя вместе с Прохором ползала по двору на коленях, подбирая бумаги, а когда закончила, подошла к псу и тихо, зловеще сказала: – Ну, всё. Хватит. Я тебя в приют отвезу. Или в лес. Или… – Ненавижу эту собаку, – добавила она громче, оборачиваясь к Прохору. – Слышишь, Прохор? Ненавижу. – Ага, – осторожно сказал почтальон, отступая к калитке. – Это бывает, Валентина Ивановна. С этого дня и пошло. Каждое утро тётя Валя выходила на крыльцо и, глядя на невинную мордашку Бублика, начинала привычный монолог: – Эта собака меня доконает! Эта собака – наказание Господне! Когда ж, наконец, Сашка приедет?! Нина Петровна слушала с другой стороны забора и только улыбалась в рукав. А Бублик между тем не унимался. На третий день он вытащил из-под крыльца старую калошу и торжественно принёс её в подарок хозяйке. Тётя Валя, не разобрав, взвизгнула. На четвёртый день стащил с верёвки её новый халат и закопал в огороде. На пятый, самый тяжёлый, нашёл на помойке дохлую крысу, приволок на крыльцо и положил к её ногам. А потом сидел рядом, ожидая похвалы. – Нет, ты видел?! – кричала тётя Валя, обращаясь к небесам. – Нет, ты это видел?! Господи, за что мне такое наказание?! Ответа с небес не было. Был только Бублик, который, склонив голову набок, смотрел на неё снизу вверх, и в глазах его было столько любви, столько простой, бескорыстной преданности, что у тёти Вали, как она ни сопротивлялась, на мгновение сжималось сердце. Но она тут же встряхивала головой и снова бралась за свою песню. И всё же в этой бесконечной войне было странное обстоятельство, которое тётя Валя почему-то отказывалась замечать. Каждое утро, просыпаясь, она находила Бублика у дальней клумбы. И каждый раз там была яма. Всякий раз новая, всякий раз глубже предыдущей. Она засыпала их, заваливала камнями, втыкала колышки, обкладывала колючим боярышником. А наутро Бублик снова был там. Он рыл всё тот же угол: ближе к забору, у самого основания старого дощатого бордюра. Рыл не торопясь, сосредоточенно, с упорством шахтёра. Земля летела из-под лап, а нос его, перепачканный по самые глаза, всё время нюхал что-то в глубине. – Да что тебе там надо?! – взрывалась она. – Мышь, что ли, там? Крот? Бублик поднимал морду, вилял хвостом и снова принимался за работу. – Нина, – говорила она подруге, – ну ты скажи, нормальная это собака? – Валя, – отвечала Нина Петровна осторожно, – а может, он что-то чует? – Что он может чуять? Клад, что ли? – Ну, мало ли. – Тьфу на тебя. Сказки. Тётя Валя отмахивалась, но странная мысль, как заноза, засела где-то в глубине сознания. Потому что вспомнилось вдруг то, что она старательно забывала тридцать лет. Вспомнилось лето восемьдесят шестого года. Они с Колей тогда поссорились. Не так, как ссорятся обычно, из-за мелочей, а по-настоящему, страшно, до слёз. Причину она уже не помнила: то ли ревность, то ли обида, то ли просто накопилось. Помнила только, как в ярости сорвала с пальца обручальное кольцо, тонкое, золотое, с крохотной зазубринкой, и швырнула его в сад. «Не нужно мне!» – кричала она. «Ничего мне от тебя не нужно!» Кольцо упало где-то среди цветов. Николай, молчаливый, суровый, не сказал ни слова. Ушёл. А наутро она проснулась, увидела его на коленях посреди клумбы: он ползал, раздвигая траву, просеивая землю сквозь пальцы, и искал. Искал он весь день. И на следующий. И так всё лето. Кольцо так и не нашли. К осени Николай бросил. А она купила новое, тоньше и дешевле, и они об этом больше никогда не говорили. На пятый день, в четверг, в Берёзовку зарядил холодный, нудный осенний дождь. Небо висело низко, серой мокрой тряпкой, с крыш капало, по двору расползлись лужи. В тот день Бублик превзошёл самого себя. Сперва он сорвал с гвоздя сумку с продуктами, которую тётя Валя приготовила для поездки в магазин и разгрыз ручку. Потом залез в курятник, перепугал кур, и те разбежались по огороду, кудахча и теряя перья. Потом вывернул на себя ведро с водой, которое тётя Валя поставила греться, и, мокрый, грязный, счастливый, помчался по двору, как рыжая комета, оставляя вокруг брызги. К полудню тётя Валя дошла до предела. – Всё! – закричала она так, что с ближайшей берёзы посыпались капли. – Всё, хватит! Больше не могу! Ты слышишь меня, паразит?! Я тебя выгоню! Вон! Вон из моего дома! Чтоб духу твоего здесь не было! Она схватила его за шкирку, потащила к калитке и вытолкнула на улицу. Пёс упирался, скулил, оглядывался. Но тётя Валя захлопнула калитку и задвинула засов. – Иди! – крикнула она. – Иди куда хочешь! К Сашке своему! В лес! К чёрту на рога! Мне всё равно! Бублик остался сидеть у забора, мокрый, жалкий, в слипшейся шерсти, с обвисшими ушами. Смотрел в щель между досками и тихо, жалобно скулил. А тётя Валя ушла в дом. Села на лавку, сердито отвернулась к окну. Выпила чаю. Потом ещё одну чашку. Потом услышала, как за окном шумит дождь, и вдруг поняла, что в доме непривычно тихо. – Вот и хорошо, – сказала она вслух. – Вот и славно. Наконец-то покой. Но покой почему-то не наступал. Она поднялась, походила по комнате, переставила чашки на полке, протёрла стол. Подошла к окну. Бублик по-прежнему сидел у забора. Под проливным дождём, не двигаясь, без единого звука. – Ну и сиди, – буркнула она. Но через пять минут не выдержала. Накинула платок, вышла на крыльцо, спустилась по ступеням. – Эй! – окликнула она. – Ты чего там сидишь? Заболеешь же! Бублик поднял голову, посмотрел на неё, но не двинулся с места. Только хвост его, мокрый и тяжёлый, чуть шевельнулся. – Иди домой, дурак, – сказала тётя Валя, открывая калитку. – Иди, не стой. Он вошёл. Тихо, осторожно, будто боясь, что его снова прогонят. Подошёл, ткнулся носом ей в колено и вдруг, прежде чем она успела что-то сказать, опрометью бросился к тому самому углу клумбы. – Нет! – закричала тётя Валя, бросаясь за ним. – Нет, только не туда! Но было поздно. Бублик с разбегу, из последних сил, вонзил когти в мокрую землю и стал рыть. Яростно, исступлённо, по-собачьи, отшвыривая комья земли за спину. Грязь летела во все стороны, залепляя ей лицо, плащ, руки. – Да что тебе там?! – выкрикнула она в отчаянии. – Что?! И вдруг замолчала. Потому что из-под комьев чёрной земли, в мутной луже, на мгновение вспыхнуло что-то маленькое, тусклое, жёлтое. Как крошечная искра. Тётя Валя не помнила, как оказалась на коленях. Дождь хлестал по спине, за воротник текло, платок свалился, но она ничего не чувствовала. Протянула дрожащую, перепачканную руку и осторожно, двумя пальцами, как берут хрупкую бабочку, подняла из грязи тонкий золотой ободок. Он был чёрный от земли, потёртый, с едва заметной зазубринкой. На внутренней стороне виднелись стёртые буквы: «Н. и В. 1971». – Господи, – прошептала она. – Господи, Коля… Руки у неё тряслись. Слёзы, горячие, неостановимые, хлынули по щекам и смешались с дождём. Она сидела посреди раскопанной клумбы, прижимая к груди кольцо, а рядом, тяжело дыша, сидел Бублик, весь облепленный грязью, и смотрел на неё преданными, радостными глазами. – Как ты… – она задохнулась. – Как ты нашёл? Тридцать лет… Тридцать лет оно здесь лежало. Он ползал, искал. Все лето. А оно… вот оно. Бублик осторожно лизнул её в щёку и положил голову ей на колени. – Прости меня, Бубличек, – сказала она и сама удивилась, как мягко прозвучало это имя в её устах. – Прости, дуру старую. Я ж думала… Я ж тебя… Господи, я тебя гнала. Под дождь выгнала. Она обхватила его мокрую голову руками и прижала к груди. Пёс тихо поскуливал и всем телом дрожал от радости. Так они и сидели, старая женщина и маленькая рыжая собака, посреди разорённой клумбы, под холодным осенним дождём. А на сердце у тёти Вали было светло, тепло и совсем не стыдно плакать. Из-за забора выглянула Нина Петровна, которая услышала странный шум. Увидев подругу, в грязи, с собакой на руках, она всплеснула руками: – Валя! Ты что?! Что случилось?! – Нина, – тётя Валя подняла на неё заплаканное, сияющее лицо и разжала ладонь. – Смотри. Нина Петровна увидела кольцо. Вгляделась. Охнула. Перекрестилась. – Не может быть. То самое? – То самое. – Но как? – Вот он, – тётя Валя кивнула на Бублика. – Вот кто нашёл. Тридцать лет, Нина. Тридцать лет оно лежало под флоксами. А он… он учуял. – Собака? – Нина Петровна всплеснула руками. – Да ты что! Это ж чудо! – Чудо, – согласилась тётя Валя. – Самое настоящее. В тот же день она отмыла кольцо тёплой водой с мылом и мягкой щёточкой, долго оттирала зазубрины, выпаривала в уксусе. Оно засияло, как новое: тонкое, золотое, с ровной выщербинкой, будто маленький ожог времени. Тётя Валя повертела его в руках, потом надела на безымянный палец. Оно село идеально, как будто и не было тридцати лет разлуки. Потом она накормила Бублика. Не просто насыпала в миску сухого корма, а сварила целую кастрюлю гречневой каши с мясом, настоящим, магазинным, который берегла для воскресного борща. Выложила в миску горкой, полила жирным бульоном, поставила на крыльцо. – Ешь, – сказала она. – Ты заслужил. Бублик ел так, будто не видел еды три дня. А потом, наевшись, лёг рядом с ней на веранде, положив тяжёлую голову на её тапочку, и закрыл глаза. Тётя Валя сидела у окна, смотрела на мокрый двор, на пустую клумбу с развороченной землёй, и впервые за много лет чувствовала странное, непривычное спокойствие. И в этой тишине ей вдруг ясно вспомнился Николай. Не таким, каким он был в последние годы: сутулым, молчаливым, усталым. А молодым, широкоплечим, смешливым, каким он вошёл в её жизнь в далёком семидесятом году, с гармошкой и ромашками. – Коленька, – прошептала она. – Прости меня. Столько лет тебя мучила. Она не была сентиментальной. Не верила в приметы, в загробную жизнь, в разговоры с покойными. Но в ту минуту ей показалось, что в тишине дома кто-то улыбнулся. Не страшно, а тепло, по-доброму, как улыбается человек, наконец-то услышавший то, чего ждал. А Бублик вдруг во сне заскулил, дёрнул лапой, и она, тихонько погладив его по спине, шепнула: – Спи, спи, хороший. Всё уже хорошо. На следующее утро тётя Валя проснулась поздно. Дождь кончился, в окна светило низкое осеннее солнце, на крыше щебетали воробьи. Она потянулась, села на кровати и вдруг поняла, что впервые за пять суток ей не хочется ни кричать, ни ругаться. Бублик сидел у порога спальни, терпеливо ожидая, когда она проснётся. – Доброе утро, – сказала она ему. – Что, соскучился? Пёс радостно вильнул хвостом. – Ну, пойдём, поедим. Я тебе яичницу сделаю. Она встала, накинула халат (тот самый, который Бублик закопал в огороде и который она потом выстирала), и пошла на кухню. Пёс шёл следом, цокая когтями по крашеным половицам. За завтраком они сидели друг напротив друга: тётя Валя за столом, Бублик под столом, и она, не удержавшись, то и дело бросала ему кусочки. – Это в последний раз, – ворчала она. – Не привыкай. Но Бублик знал, что привыкнуть можно. И привык. Часам к десяти во двор забежала запыхавшаяся Нина Петровна. – Валя! – закричала она с порога. – Валя, слыхала?! Весь посёлок гудит! Про кольцо-то! Прохор по улице бегает, всем рассказывает! Говорит: собака Валентины Ивановны клад откопала! – Да какой клад, – отмахнулась тётя Валя. – Кольцо моё же. – Всё равно! А что ты теперь с ним делать будешь? – С кольцом? – С псом-то. Тётя Валя замолчала. Вопрос этот, простой и неожиданный, застал её врасплох. Она посмотрела на Бублика, лежавшего в углу кухни на коврике. Он смотрел на неё, склонив голову набок, и в его глазах читалось столько надежды и любви, что у неё защемило под ложечкой. – Не знаю, – сказала она тихо. – Сашка приедет, заберёт. – Заберёт? – Нина Петровна удивлённо вскинула брови. – Ты согласна отдать? – А что? Его пёс. Не мой. – Валя, – Нина Петровна подошла, села рядом, взяла её за руку. – Ты же его любишь. – С чего ты взяла? – Вижу. – Ничего ты не видишь. Я его ненавижу. – Ага, – улыбнулась Нина. – Конечно. Настолько ненавидишь, что пять дней кричишь на всю деревню, а он каждый раз хвостом виляет. Тётя Валя открыла рот, чтобы возразить, и… не нашла слов. Просто посмотрела на подругу, на пса, на сверкающее кольцо на пальце, и вдруг тихо, смущённо рассмеялась. – Ну ладно, – сказала она. – Может, и не совсем ненавижу. Саша приехал в воскресенье, на закате. Он был помятый, небритый, с красными от недосыпа глазами, но счастливый до неузнаваемости. Вылез из машины, раскинул руки и закричал на всю улицу: – Тёть Валь! Дочка! Дочка у меня! Три двести, пятьдесят два сантиметра! Назвали Верой! – Поздравляю, Сашенька! – тётя Валя обняла племянника, расцеловала, всплакнула. – Господи, как же я рада! А Таня как? – Хорошо, тёть Валь, всё хорошо! Домой завтра выписывают! – Ну слава Богу! Пока они обнимались, из дома выбежал Бублик и с радостным визгом бросился к Саше. Тот подхватил его на руки, закружил, расцеловал в мокрый нос: – Бублик! Дружище! Скучал по мне? А я как по тебе! Ну как вы тут без меня? Не обижал он тебя, тётя Валь? Тётя Валя посмотрела на него, на пса, потом на горизонт, где догорал красный закат, и сказала, как можно небрежнее: – Нормально. Поладили. – Правда? – Саша с сомнением поглядел на неё. – А я думал, ты его через день выгонишь. – Да ну тебя. Чего его выгонять? Собака как собака. Только цветы мне все перерыл. – Ой, тёть Валь, прости! Я тебе новые куплю! Хоть тысячу! – Не надо тысячу, – улыбнулась она. – Он у меня клад нашёл. Она протянула руку и показала кольцо. Саша удивился, выслушал историю, покачал головой, а потом долго смотрел на Бублика, которого прижимал к себе, и в глазах его мелькнуло что-то задумчивое. – Тёть Валь, – сказал он наконец. – А хочешь, оставь его себе? – Что? – Оставь. У нас теперь маленькая, и квартира тесная, и жена ему не особенно рада, если честно. Собака большая, шумная, а тут ребёнок… Я всё равно собирался искать ему хозяев. А ты… он у тебя вон какой счастливый. Тётя Валя молчала. Бублик, почувствовав перемену в воздухе, затих, поднял голову и посмотрел на неё в упор. – Ты серьёзно? – спросила она хрипло. – Серьёзно. – Но я же… я собак не люблю. – Знаю, – улыбнулся Саша. Тётя Валя махнула рукой: – Ну, ладно. Раз такое дело… Давай уж, оставляй. Только чтоб не жаловаться потом! – Не буду, – Саша опустил Бублика на землю. – Живи, друг. Слушайся тётю Валю. Бублик ошарашенно посмотрел на него, на тётю Валю, на сумку с вещами, которую Саша достал из машины. А потом, словно поняв всё, подбежал к хозяйке, сел у её ног и тихо, коротко, по-собачьи вздохнул, будто подвёл итог. Осень в тот год была затяжная, тёплая, с долгими золотыми закатами и запахом дымка из печных труб. Тётя Валя жила как обычно: вставала на заре, доила козу, кормила кур, ходила в магазин, судачила с соседками. Только теперь рядом с ней неотступно, как тень, ходил рыжий пёс с белой звёздочкой на лбу. Бублик изменился. Перестал рыть клумбы, воровать пироги и носить ей калоши. Теперь он больше сидел на крыльце, провожал хозяйку до калитки, встречал, когда она возвращалась из магазина, и вообще вёл себя так, как будто всю жизнь только и ждал, чтобы кто-то взял его в семью. Научился открывать задвижку, приносить тапочки, отгонять от курятника вездесущих ворон. Тётя Валя сперва ворчала. Потом ворчать перестала. Потом стала разговаривать с ним вслух: за чаем, за шитьём, за работой в огороде. Рассказывала про свои дела, про соседей, про цены на мясо. А он слушал, склонив голову набок, и в его глазах светилось такое понимание, что ей порой казалось: ещё немного, и он ответит. Весной, когда стаял снег и на проталинах высыпали первые подснежники, тётя Валя заново разбила клумбу. Привезла хорошей чёрной земли, посадила новые флоксы, купила в райцентре георгины, тёмно-бордовые, точь-в-точь как прежние. Бублик, к её удивлению, не рыл. Сидел рядом, терпеливо наблюдал за работой и время от времени одобрительно тявкал. – Вот так, – приговаривала тётя Валя, утрамбовывая землю. – Вот так, красота. Будет у нас с тобой цветник, как в сказке. А когда к лету всё расцвело, Нина Петровна, придя в гости, ахнула: – Ну Валя! Ну прямо как в журнале! – А то, – самодовольно сказала та. – Мы с Бубликом старались. – Ты уж признайся, – хитро прищурилась Нина, – любишь же его? – Люблю, – легко, без смущения ответила тётя Валя. – Куда ж деваться. Он мне такое счастье вернул, что и не расскажешь. Она посмотрела на кольцо на своём пальце, потом на пса, дремавшего у её ног на тёплой доске крыльца. Солнце золотило его рыжую шерсть, ветер шевелил лопоухие уши, а на морде застыло такое блаженное, умиротворённое выражение, что казалось, будто он улыбается. И тётя Валя подумала: вот ведь как бывает. Пять дней она кричала на всю деревню, что ненавидит эту собаку. А она, эта собака, нашла то, что потеряла сама хозяйка. Не просто кольцо. Что-то гораздо большее: прощение, тепло, право снова вспоминать мужа не с обидой, а с любовью. – Бублик, – позвала она тихо. Пёс открыл один глаз. – Пойдём чай пить. С пирогами. Он поднялся, потянулся, зевнул и, виляя всем телом, побежал следом за ней в дом, где на столе уже дымился самовар, а за открытым окном, в расцветающем саду, пели птицы и пахло флоксами. __ Ирина Чижова

«Вопрос:  Почему новая информация всегда считается важнее старой? Ведь прежняя информация проверяется жизнью и подтверждается ею, а что несёт новая, ещё никому не известно. Ответ: Прежде всего, она несёт новую энергию. Старая информация построена на энергиях более низкого диапазона, чем требуется новому времени, она отходит в прошлое и превращается в исторические вехи. Она теряет свою ценность, потому что принадлежит устаревшему и отжившему. Новая информация несёт новые типы энергий, энергий будущего. Постижение её означает обогащение своей души диапазоном более высокого порядка, чем тот, на котором строилась предшествующая информация, и переводящего её (душу)* на следующую ступень развития. Суть новой информации как раз и заключается в том, чтобы подпитывать душу энергиями следующего Уровня, это чисто физический процесс – способ насыщения матриц человека энергиями более высоких частот, поэтому любые новые знания строятся из расчёта на вышестоящий Уровень. Информация настоящего времени и будущего несёт сложные понятия и ставит перед человеком другие задачи. Она расширяет его сознание до космического, переводит внимание с земных проблем на решение проблем общекосмического содружества и, тем самым, повышает общий уровень сознательности познающего и уровень его ответственности за все свои действия. Когда уничтожается цивилизация, то уничтожается культура, история, ликвидируется всё, потому что оно теряет свою значимость для Космоса. Опыт прошлого не может использоваться в далёком будущем, потому что там – всё другое. Но самое главное – в нём будут более мощные энергии, а это не позволит применять старое со слабым потенциалом в будущем, то есть физические характеристики процессов не позволяют пользоваться результатами прошлого, иначе настоящее получится дефектным. Будущее всегда строится на новом, поэтому оно неожиданно и неповторимо». Л.А. Секлитова Л.Л. Стрельникова  «Матрица – основа души» Глава 11

"Тайны Высших миров" Книга из серии - "За гранью непознанного". АВТОРЫ : Секлитова Лариса Александровна, Стрельникова Людмила Леоновна. "Впервые на рубеже XX‒XXI веков Высший Разум открывает человечеству Новейшую Информацию об устройстве Высших миров, управляемых Богом и Дьяволом, о Законах, по которым они существуют, о роли цивилизаций в развитии нашей планеты, причинах их зарождения и исчезновения, об эксперименте Высших с Землёй и особенностях её будущего развития. Любознательный читатель сделает для себя множество необыкновенных открытий из личной жизни Бога и Дьявола, постигнет разницу между отрицательным и положительным совершенствованием, узнает об особенностях развития людей в следующей, шестой, расе, ознакомится с информацией о Медицинской и Материальной Системах Космоса.  Данная книга заставит читателя взглянуть на свою жизнь и жизнь окружающих людей новыми глазами. Авторы продолжают открывать новые тайны для тех, кто жаждет познания новых истин".

Почему Краля выбрала именно ее, Мария Васильевна не знала. Но какие-то свои соображения у нее точно имелись. Вороны – птицы умные. Однажды октябрьским утром та просто уселась на балконные перильца, наклонила голову и позвала: — Крр-а! Да так громко, что заглушила турецкую любовь по телевизору. — Тьфу ты, пропасть! Мария Васильевна встала, закрыла форточку и вернулась на диванчик. Волоокий брюнет страстно целовал на экране восточную красавицу. Скучно... Тук-тук-тук. Ворона оказалась настойчивой и необидчивой. Она перебралась на отлив и затарабанила в стекло. — Ну чего тебе от меня надо? — взмолилась Мария Васильевна. — Лети отсюдова! — Гр-р-ав! — отозвалась ворона, наверное, решив, что собаки людям симпатичнее. — Мама родная, ты мне угрожаешь, что ли? — по-своему поняла ее Мария Васильевна. Ворона защелкала клювом, застучала по отливу. Ну неужели нерасторопная тетка не поймет, что она хочет есть! Мария Васильевна поняла и оценила: — Ну ты и умнющая! Ладно, сейчас вынесу тебе покушать. У меня бутерброд от завтрака остался. Вот так они и подружились. Имя Краля Мария Васильевна дала ей чуть позже. За фирменное воронье «Кр-р-ра!» Так уж вышло, что пенсию Мария Васильевна встретила в одиночестве. Как говорят, «ни ребенка, ни котенка». О котах она никогда не задумывалась, а детей не родила, потому что однолюбкой оказалась. Замуж единожды вышла. Своего Саню любила до обморока. А потом любила и ненавидела. Предал он ее, изменил. Иная, может, и простила бы, а Маша не смогла. Выгнала, только вот любить не перестала. Думала, пройдет. Снова замуж выйдет, семья будет. Не срослось. Как представит рядом с собой другого мужчину, так аж прямо тошно делается. Какие уж тут дети. Работой спасалась. Пахала на своем ремонтно-механическом заводе наладчицей, словно семижильная. Сверхурочно оставалась. Здоровье прахом пошло, зато зарплата белая. Хоть какой-то плюс. Подругами тоже не обзавелась. С женщинами дружить тяжело. Очень уж советовать любят да нос свой в чужие дела совать. Даже на смене успевали жизни учить: — Тебе, Машенька, родить надо. Женщина без детей, что яблоня без яблок, — вздыхала одна. — Мужика заведи, не для любви, так хоть для здоровья, — говорила вторая. — Не хочешь мужика, кошечку возьми. Человеку надо о ком-то заботиться! — встревала третья. Надоели хуже мух. За собой бы следили, советчицы. У одной муж горькую хлещет, у второй сын того и гляди в тюрьму загремит, у третьей с соседями дрязги из-за ее шести кошек. В общем, одной спокойнее. Только вот когда ее на пенсию выпроводили, стало тоскливо. Она бы еще работала, только увы: суставы плачут, спина болит, давление опять же. — Пожалейте себя, Мария Васильевна, вы же ноги протянете, — сказало начальство. Жалельщики. Но их можно понять. Кому такая развалина нужна, когда молодых хватает. Теперь ее доля: праздность и одиночество. Все так и было до появления Крали. Краля тоже была одиночкой. Сородичей не жаловала. Скучно с ними, разговаривать не о чем. На уме только еда, гнездо, птенцы да сплетни пустопорожние. Вот бы с человеком подружиться. А что? Как-никак, высшее звено эволюции! Только вот что-то люди ворон не слишком любят. Попугаев всяких цветастых да канареек певучих – пожалуйста. А вот ворон... Но кто ищет, тот всегда найдет. Надо только к вопросу подойти творчески. Вот Краля и подошла. Как-то летом приметила мужчину с книжкой на лавочке. Сперва удивилась: ну как же, нынче все с телефонами. А этот, сразу видно, шибко умный. Грех такого упустить, надо познакомиться. Вот и прикинулась она болящей. Попрыгала перед ним, крыло подволакивая. Мужчина и пожалел, в гости пригласил. Краля, пока он ее нес до дому, размечталась. Вот поселятся они вместе, он будет ей книжки читать, разговоры интеллектуальные вести, угощать марципанами всякими. Что такое марципаны, она не очень представляла. Но уж больно слово красивое. Ее мечта пошатнулась, едва они оказались в квартире. — Р-р-гав! — приветствовал Кралиного избранника лохматый мелкий пес. — Привет, Шурик. Не пугай птичку, — велел вороний избранник. «Шурик... Надо бы с этим Шуриком контакт наладить», — подумала тогда Краля. Но как она ни старалась, все впустую. Шурик не желал делить хозяина ни с кем. Краля даже гавкать научилась, как пес. Думала, поможет взаимопониманию. Ничего подобного. Глупый Шурик решил, что она дразнится, и окончательно озверел. — Надо мной издеваться не советую, быстро хвост выдеру! — пообещал он Крале. И ведь правда, едва не выдрал. Вот тогда она и поняла, что придется искать другого человека. Этот, конечно, умник, но даже ради него собственным хвостом жертвовать не хотелось. Она выбралась в форточку и была такова к вящей радости Шурика... Лето закончилось, наступила промозглая желто-серая осень, а новая человечья кандидатура все не находилась. Краля изучила все балконы в округе. Заглянула в добрую сотню окон и уже совсем было отчаялась... Вот тут-то ей и подвернулась Мария Васильевна. Постучаться к ней Краля решилась не сразу. Пару дней изучала через окошко. И поняла – подходяще. Женщина пожилая, одинокая. Кошек, собак, попугаев в квартире не наблюдается. Зато много книг, цветок на подоконнике, скатерть гобеленовая. Сдержанно, но уютно. Да и сама женщина симпатичная. Про таких говорят: со внутренним стержнем. Не выглядит она несчастной, хоть и живет в полнейшем уединении. Встает, завтракает, в порядок себя приводит, книжки читает, на прогулки ходит. И увлечение у нее пусть странное, но имеется. Из деревяшек разное полезное мастерит. Шкатулочки всякие, ложки, подставочки и даже домики для птиц! Рукастая. «С такой подружиться – дело чести», — решила Краля и подала голос. Женщина оказалась понятливой. Ду*рочкой прикидываться не стала. Принесла угощение и предложила Крале заглядывать еще. А той только этого было и нужно... На балкон ворона являлась теперь, как люди на работу. Стучалась, Мария Васильевна открывала окошко, Краля входила. Усаживалась на подоконник и здоровалась: — Кр-ра! — Ну, здравствуй! — отвечала Мария Васильевна. — Завтракать будешь? Заодно и поболтаем. — Кр-р. — Нашли друг дружку две вороны. Да ты ешь. Думаю вот домик тебе на балконе теплый сварганить. Не в клетке же тебя запирать. Что скажешь? — Ра-ав! — Одобряешь, значит? Сделаю. Краля была довольна. Отличная ей досталась подруга, понимающая. Вольной птице в клетке не место. Вообще, все удивительно хорошо сложилось. К зиме будет у нее квартирка. И, может, отпадет надобность в вороньих коммунальных ночевках. Краля их ненавидела. Но почему-то три зимы подряд она, едва наступал вечер, поднималась в небо, вливалась в общую огромную стаю и летела на городское старое кладбище. Зачем? Да кто же его знает! Какой смысл в этом ночном собрании? Чтобы, поорав вместе с многоголосой толпой, уснуть на голой ветке среди сотен сородичей? Так себе развлечение. Одна старая ворона объяснила ей, что это инстинкт. И не надо искать какой-то скрытый смысл. Принято так у серых ворон, и точка! Много поколений так делали до и будут делать после! Объяснение Кралю ни капельки не устроило. Она не хочет, как все! И вот теперь появился шанс воспротивиться системе! Мария Васильевна не обманула. Через неделю дом для Крали был готов. Большой, надежный. Стены двойные, из толстой березовой доски. Морилкой снаружи покрашены. Меж ними опилки для тепла. Для него же внутри – войлок. Вход в верхнем углу. Разумно, удобно. Водрузив вороний дворец на крепкий табурет, Мария Васильевна пригласила: — Пользуйся, подруга! Нравится? Крале нравилось. Она со всех сторон свое жилище оглядела, внутрь залезла и давай благодарить. Да так громко, что на соседний балкон мужчина пожилой вышел. Заинтересовался. — Первый раз вижу, чтобы воронам квартиры строили, — говорит. Мария Васильевна промолчала. — Хорошая работа, — смутился пожилой. — Вы не обижайтесь. Я же хвалю. Мастерски сделано. - Я на незнакомых не обижаюсь, — проворчала Мария Васильевна. — Да, упущение, сто лет соседствуем, а познакомиться недосуг было. Может, сейчас? Меня Иван Петрович зовут. Вдовец, пенсионер, филолог. — Кр-р-а! — представилась Краля. И Мария Васильевна, которая совершенно не желала минуту назад знакомиться ни с каким пенсионерским соседом, прыснула и снизошла, назвалась. — Очень приятно, — кивнул Иван Петрович. В тот раз на этом и расстались. Это уж после, слово за слово, общаться начали, а там и подружились. Раньше Мария Васильевна не верила, что с мужчинами дружить можно. По молодости слышала она, что не бывает такого. Мол, как ни крути, а все равно отношения между полами в романтику или страсть переродятся. Хотя... Может, в их возрасте самое время именно для дружбы. Романтика уже неактуальна, а страсть тем более. Наверное, бывают и здесь исключения. Но это точно не про них. Краля наблюдала за происходящим с интересом. Вроде ревновать надо. Но почему-то не ревновалось. Рада она была за подружку. Улыбаться та стала чаще. На пользу ей общение с живым человеком. И ведь интересно им вместе. Хоть и разные, как солнце с луной. Мария Васильевна резковатая, деловая, на язык острая. Иван Петрович наоборот: говорит, словно речка течет, вежливый, мечтательный. Зато она в хозяйстве покруче любого мужика. И кран починит, и плитку переложит, и ремонт – раз плюнуть. Он же в быту теряется. Мастеров зовет. Переплачивает часто. Наверное, и правда, противоположности иногда хорошо сходятся... А когда пришла серьезная зима, Краля начала прислушиваться к себе. Не зашевелится ли непонятный инстинкт внутри. Не позовет ли на воронью коммунальную ночевку. Инстинкт молчал. И она успокоилась. Вырвалась, стало быть, из неразумной стаи. Может теперь жить, как захочет. Не нужны ей эти слеты ежевечерние. У нее теперь личная стая. Пусть всего из двух человек. Этого хватит. Сама нынче Краля хозяйка своей жизни. Так она считала до самого конца февраля. Но однажды... Мария Васильевна и Иван Петрович стояли на балконе и разговаривали. Краля сидела на крыше своего домика. — Хорошая птица, — похвалил ее Иван Петрович. — Никогда бы не подумал, что вороны такие умные и благородные создания. — Хорошая, — согласилась Мария Васильевна. — Я себя частенько старой вороной ругала. И вот жизнь надо мной пошутила – ворону в подружки назначила. Привязалась я к ней. Только жалко Кралю мою. Торчит возле меня... А как же жизнь? Птенцы, гнездо, муж – клювастый красавец? — Природа свое возьмет, не расстраивайтесь, — успокоил Иван Петрович. Мария Васильевна кивнула, а Краля задумалась. Нет, полагаться на милость природы она не хотела. Сама себе голова. Но эта голова, похоже, созрела для того, чтобы встретить своего «клювастого красавца». Нужен ей кто-то помимо человечьей подружки рядом. Та ведь тоже, хоть и самостоятельная, а к своим тянется. Вон, с соседом подружилась. Может, и Кралю где-то там подходящий соплеменник ждет? Надо попробовать его найти. Вдруг получится. А не получится, так у Крали всегда запасной аэродром есть. И вот в самом начале весны она отправилась в путь. Прощаться не стала. Тяжело. К тому же, может, скоро вернется... Мария Васильевна расстроилась, когда Краля пропала. Иван Петрович ее утешал: — Вы, Машенька, не грустите. Я же говорил, природа... У ворон сейчас самое время для романтических знакомств. Я в интернете прочитал. — Да я понимаю, только боюсь за мою Кралю. Вдруг не сложится у нее. У меня вот не сложилось. — Ну за это тем более не бойтесь. Не сложится – к вам вернется. А если не вернется – значит, любовь всей жизни встретила. Мария Васильевна смирилась: против любви не попрешь. Только Краля поступила по-своему. Она появилась в конце марта. Постучала в знакомое окно. Мария Васильевна бросилась отворять. Но ворона не вошла. Перелетела на ветку тополя, растущего поодаль, уселась рядом с другой вороной, покрупнее. — Кр-ра! — Да ты меня, никак, со своим избранником знакомишь? — догадалась Мария Васильевна. — Гр-р-а! Кр-р-ах! — согласилась Краля. — Вернулась? — на балкон рядом вышел Иван Петрович. — Да еще и не одна. Гнездо строить будут, похоже. Так оно и случилось. Напротив их окон появился новый Кралин дом. А вскоре, когда стало тепло и зелено, народились птенцы. — Вот она, жизнь, перед носом бурлит, — грустно улыбалась Мария Васильевна. — Я свою, получается, прошляпила. Максимум – вороньей бабушкой стану, если Краля меня с детишками познакомит. — Жизнь – она разная бывает, Машенька, — отвечал Иван Петрович. — Чего себя зря корить. У нас с женой тоже детей не получилось. Так что же теперь, до последнего вздоха себя корить? Неблагодарное это занятие. — Наверное, вы правы. Ну что же, корить никого не станем. Не вышло жить как надо, значит, буду – как получается! — И правильно, Машенька. Друзья у вас есть, дом стоит, солнце светит. А что еще нужно? Мария Васильевна прислушалась к себе. Да вроде ничего особенного не надо. Конечно, хочется всякого по мелочи. Ну, например, чтобы Краля детишек своих показала. Чтобы Иван Петрович сегодня на чай заглянул. Чтобы артрит унялся. Значит, вполне можно быть счастливой. __ А. Слюсаренко

Пропажа Маленькая, игривая кошечка, трехцветная - рыжая с пятнами черного и белого цвета. Говорят, это к удаче... Но детей удача не волновала. Они любили её за игривый и ласковый нрав. За любопытный характер и желание участвовать во всём. Они были в восторге от общения со своей любимицей. А Лапа, так её звали, отвечала им привязанностью и любовью. Все в семье её обожали. Ну, так вот... Лапа обожала везде просунуть свой розовый носик и поинтересоваться - а что тут делают? И поэтому, холодильник, стиральная и сушильная машина, закрывались после тщательной проверки. Кошка вполне себе могла забраться туда незаметно. Немного хлопотно и тревожно, но по сути, совершенно обычно. Кошки, вообще, любопытны. И случилось это дело утром выходного дня, когда вся семья была в сборе... Мама почистила песочек в том месте, куда кошка ходила по своим личным делам. Собрала всё, ссыпала в пакет со всяким домашним мусором и пошла выносить раздувшийся пакет на мусорку. А через полчаса в доме начался переполох. Лапа пропала! Поиски в холодильнике, стиральной и сушильной машинах, в шкафах ничего не дали. Тем временем, сосед с пятого этажа тоже спустился вниз выбросить мусор. Внимание его привлекло шевеление в одном из завязанных пакетов. Мусорный бак был заполнен до самого верха, поэтому мешки с мусором оставляли возле него. Развязав пакет, он пришел в ужас - с кучи мусора и песка на него смотрели два испуганных кошачьих глаза. - Господи! - сказал сосед и повторил: - О, Господи... Как же это можно? Как можно завязать кошку в пакет и вынести на мусорку? Изверги! Присмотревшись к куче бумаг, он увидел номер квартиры и фамилию. - Мерзавцы… - сказал он и, взяв на руки “несчастное” животное, пошел домой. Дома его встретила жена и двое детей, которые с ужасом выслушали его рассказ. Жалости, ласке и вниманию не было предела - Лапочка попала в хорошие руки. Её назвали Муся, как найденную на мусорке... А тем временем, вся семья, потерявшая свою кошку, переместилась на улицу, где, как вы, наверное, понимаете, поиски тоже ничего не дали. Уныние, разочарование и слёзы поселились в квартире. Все столбы были заклеены объявлениями о пропавшей кошке. И обещание достойной награды тоже было... С той поры мама этой семьи начала замечать странности. В лифте её соседи, с которыми она раньше могла поболтать, стали отворачиваться от неё и делать вид, будто они незнакомы. Столкнувшись с ней во дворе, они пытались проскочить мимо как можно быстрее, чтобы не разговаривать... Был созван семейный совет. И двум детям, мальчику и девочке, устроили допрос с пристрастием. Дети плакали и уверяли папу с мамой, что они, ну, ровным счетом ничего такого не делали. Родители им не поверили и устроили наказание, лишив просмотра телевизора, компьютера и игр на улице... Через пару недель, немного отойдя от первого шока и отворачивающихся соседей, мама решила поговорить по душам с одной своей соседкой, с которой она всегда раньше охотно общалась. Прижав её в угол подъезда и не пропуская к лифту, мама спросила: - В чём дело? Что такого произошло и что сделали наши дети, что вы все хором перестали общаться с нами? Соседка, немного помедлив, ответила: - Так вы же выбросили свою кошку на мусорку, завязав её в пакет. Как можно общаться с такими людьми? Глаза мамы полезли на лоб: - Где Лапа? - спросила она соседку. И потащила ту к ближайшему столбу, где и ткнула носом в висевшее объявление о пропаже, прочитав которое, та сперва покраснела, потом побелела. Потом закрыла отвалившуюся челюсть и посмотрела на маму глазами, полными раскаяния: - Вот, черт возьми! - сказала соседка. - Никогда не читала объявления на столбах… Получается, что она сбежала? А вы искали её? Сосед с пятого этажа нашел её в завязанном пакете с мусором и решил… Он решил, что вы выбросили её... Глаза мамы вспыхнули огнём. - В какой квартире он живёт? - спросила она. Я не стану рассказывать вам, о чём мама с соседом разговаривали. И не стану рассказывать вам, как мама с папой извинялись перед своими детьми. Просто продолжу рассказ... Дети очень обрадовались и побежали на пятый этаж, где дети соседа устроили с ними разборки. Они наотрез отказывались возвращать Лапу-Мусю. Было собрано общее заседание двух семей. Взрослые сидели и пытались найти выход из сложившегося положения. В итоге, Лапу вернули в старую семью, а детям соседа мама с папой принесли двух котят из приюта и купили птенца жако с огромной клеткой. Дети соседа в конце концов согласились на такой обмен. Но теперь дети из семьи Лапы посчитали, что такое распределение нечестно. И тоже потребовали котёнка и попугая... Мама с папой схватились за головы, но… Что делать? Проще пойти на урегулирование мирным путём. Таким образом в двух семьях воцарился мир, а в подъезде был вывешен большой плакат с объяснением всего произошедшего и извинениями соседа. За неправильную информацию о произошедшем. И дети, жившие в этом подъезде, читая это объявление, устраивали родителям “вырванные годы”. Они требовали котят и попугаев! И соседи попросили убрать плакат... В общем, так - всё закончилось очень хорошо к общему удовольствию. Были приобретены собачки и несколько попугаев, чтобы успокоить детей. И теперь перед домом тяжело вздыхающие папы и мамы выгуливают своих питомцев. Вернее, питомцев своих детей... О чём это я? Ах, да. Точно. Комедия положений - именно так всё это и называется. Вроде бы, не смешно совершенно, но комичность и трагичность ситуации имеет место быть. Так вот. Не спешите обвинять никого, не разобравшись в ситуации. Обвинить проще всего. Но кто может гарантировать, что вы сами не окажетесь в таком же положении? И вывод какой? А никакого вывода здесь нет. Просто, говорите с теми, кто вас окружает. Говорите, пока можете. Вот и всё, дамы и господа. Всё. __ ОЛЕГ БОНДАРЕНКО