Прожито

— У меня была настоящая любовь, — поэт, узнав печальную новость, долго ходил от стены к стене, потом сел и сказал горько: — Я приезжал к ней, приходил тайно... Горько мне. Она умерла. Никого я так не любил. Больше я никого не люблю. Есенин любил очень многих. Очень многие любили его. Да и невозможно было его не любить: золотоволосого, красивого, обаятельного, талантливого. Но есть в жизни каждого такая любовь, которая не забывается. Первая любовь, горько-сладкая, чаще — несчастная, потому что чувства еще не вызрели. Для Есенина такой любовью была девушка "в белом", Анна Сардановская. Анна родилась в 1896 году в селе Мощёны Рязанской губернии, в семье священника Алексея Сардановского, в её детстве не было ни барской прихоти, ни сиротской горечи. Детство пахло ладаном, теплым хлебом, вольным разнотравьем — тем же, чем и у Сергуни Есенина, с которым девочка познакомилась еще в детские годы. В Константинове жила её родня, тоже из лиц духовных, дом родственников так и называли — Поповым, хо

— Красота меняется на трон, а потом становится никому не нужна, от красоты мало толку, — Гоисвинта относилась к своему изъяну философски. Она видела мир и одним глазом достаточно ясно, чтобы дважды стать королевой, пережить двух мужей и двух королей, возглавить заговор против собственного приёмного сына и умереть непокорённой. Королева, ставшая символом жестокости, родилась между 525 и 530 годами она была вестготкой, принадлежала к могущественному роду Балтов и исповедовала арианство — течение в христианстве первых столетий, которое учило: Бог-Отец — самый главный и существовал всегда, а Христос — Его «сын», но появился позже и стоит ниже Отца. Учение священника Ария осудила церковь на Никейском соборе 325 года. Арианство объявили ересью. Но вестготы продолжали придерживаться его постулатов. Арианами были короли и знать, тогда как местное население Испании, которую завоевали вестготы, — католиками. Так завоеватели и новые аристократы отделяли себя от подданных и компромиссов в вопросах

Огонь занялся не сразу. Морозным утром 8 марта 1739 года в Екатеринбурге пламя сначала лизнуло сырые дрова, потом взвилось, и площадь перед горной конторой ахнула. Тихо и страшно. На помосте стояла женщина шестидесяти лет, в грубой рубахе, с лицом, выдубленным степным ветром. Её звали Кисябика. В бумагах она значилась Катериной Байрясовой, крещёной башкиркой, беглой крепостной, вероотступницей. В её собственной памяти она оставалась девочкой из племени Дуван, родившейся в 1679 году там, где дороги пахли полынью, где была свобода, где молились своему богу. Именно эта женщина стала последней в Российской империи, кого, по известным историкам документам, приговорили к казни на костре. В XVIII веке костры уже выходили из «моды» в Европе, но на восточных окраинах Российской империи государство всё ещё наказывало за непокорность через огонь. В России к этому виду наказания прибегали редко, гораздо реже, чем на западе. Тем более пронзительна история Кисябики. Она была упрямой, усталой, дважды

В ночь на 12 июля 1942 года за околицей деревни Туховежи, в бане, где ещё недавно парились деревенские мужики, сидел человек в крестьянской рубахе, высокий, с усталым лицом. Он уже ничего не ждал. Рядом была женщина, медсестра и по совместительству повар генерала Мария Воронова. За стенами хлюпала болотистая новгородская земля, а по деревне уже шли немцы: староста получил за наводку корову, несколько бутылок тминной водки и почётную грамоту. Так закончился путь генерал-лейтенанта Андрея Власова к своей армии — и начался его путь в учебники как одного из самых мрачных символов измены. Но история страшнее. Потому что за судьбой предателя стояли те, кого он предал. И в политическом масштабе, и в личном. Власов вырос в многодетной семье в селе Ломакино Нижегородской губернии, Андрей был тринадцатым ребёнком. Бедность была обыденностью, образование — почти роскошью. Младшего брата учил старший, Иван, потому что за учёбу надо было платить. Потом была духовная семинария, революция, Красная Ар

— Я не Елена, я — Евдокия! — бывшая царица наотрез отказывалась признавать свое новое иноческое имя, упорствовала, рясу надевать не желала. До поры ее не ломали, хотя архимандрит, отказавшийся насильно постригать царицу, уже сидел под стражей, нашелся и более сговорчивый, только Лопухина все одно пострига своего не признавала. — Меня в Кремле называли царицей, я — венчанная жена, — говорила Дунюшка, а потом рыдала у себя в келье: как бы она ни упорствовала, а здесь она — в монастыре, а сынок единственный там, с иродом-мужем, отлучили ее от Алешеньки, расти ему сиротой при живых родителях... В январе 1689 года Евдокию Фёдоровну Лопухину, девушку из старинного, но небогатого рода, выбрала для Петра его мать, Наталья Кирилловна Нарышкина. Свадьба была шумной, молодой царь — высокий, порывистый, с уже начавшейся привычкой делать всё по-своему, — поначалу был к жене приветлив. Они писали друг другу нежные письма, когда Петра уносило из Москвы то в Переславль, то к Белому морю, и в этих торо

— Не выставляйте меня на позор! — кричала девушка, и слезы текли по щекам, оставляя на белилах две розовые дорожки. — Вы же мать моя! Заступитесь! Царевич Дмитрий... он никто! Бывший монах, расстрига, прощелыга! Лучше в монастырь, чем на посмешище всей Польше! Вы же меня обрекаете на погибель! Марина лежала в ногах, заламывала руки, и в голосе ее было столько отчаяния, что даже старая нянька за дверью беззвучно плакала и крестилась. Ядвига Тарло стояла у окна, выпрямившись так, будто внутри нее был не позвоночник, а стальной стержень. Прямая, высохшая, несгибаемая. Она смотрела на дочь холодно, как смотрят на расшалившегося ребенка, которого все равно заставят сесть за уроки. — Ты не пойдешь? — переспросила она тихо, и от звука материнского голоса Марина сжалась. — Ты не пойдешь, потому что тебе так хочется? А кто ты такая, чтобы хотеть? Ты пойдешь туда, куда нужно семье. Ты сделаешь так, как велят тебе отец с матерью. — Мама, он самозванец! Он погибнет сам и погубит меня, он ничтожест

Двенадцатилетняя Дуня, дочь думного боярина, сидела за пяльцами, и каждая ее мысль была как стежок: ровная, заданная, чужой рукой. Она уже знала, что красота — это не только ее соболиные бровки, но и дородность, которую в ней старательно выращивали. — Не крутись, княжна, — гудела мамка. — Кто тебя такую, худую да нерадивую, замуж возьмет? Узор запорола, а золотом шить станешь — сколь дорогих ниток изведешь. Дуне пока невдомек, что где-то в чужих землях худоба считается изяществом, здесь, в Москве, девицу ценят «пышную, белую да румяную». А еще скромную, чтоб «очи долу», а еще искусную, чтобы воздухи и пелены золотом шила, а еще домовитую: хоть она и боярышня, а надобно, чтобы все умела делать. — Мало ли, какая година выпадет, — говорит матушка. — Батюшка твой при государе, а пахать умеет. И ты, станешь женой, до света встань, за всем досмотри. А как ты поймешь, вовремя ли хлебы в печь посажены? Не перекисла ли капуста? Надобно все уметь. Да затвори окно, не пялься, нечего на улицу гляд

Сама принцесса Хуана с колен встать не смогла — мешал огромный живот, в котором готовился к появлению на свет долгожданный наследник, с которым было связано столько надежд. — О горе мне, — причитала молодая женщина, которой было всего 18 лет, — мой несчастный ребенок не увидит своего отца, а мой дорогой муж не сможет взять на руки мое драгоценное дитя. Это очень дурное предзнаменование, очень дурное. Хуана раскачивалась как безумная, впрочем, все могло быть — ее родной бабкой была самая настоящая сумасшедшая, Хуану в честь нее и назвали. Сын, который толкался под сердцем, появился через 18 дней после смерти своего отца, которому не исполнилось и семнадцати. Слова Хуаны о дурном предзнаменовании сбылись в точности! Жуан Мануэл, наследный принц Португалии, родился в 1537 году и рос болезненным, тихим мальчиком, которого больше занимали книги, чем девушки: он писал стихи, играл на музыкальных инструментах. Его родители Жуан III и Екатерина Австрийская произвели на свет девятерых детей, но

— Не могу, — выдохнул Филипп, ни к кому не обращаясь, ибо в коридоре не было никого, кроме двух оцепеневших слуг. — Она... она мне отвратительна! Слуги потупились. Никто не посмел спросить, что именно случилось за брачным пологом, но утром весь двор уже знал: король требует развода. Это было немыслимо, ведь король сам выстраивал логику этого династического брака! Если бы речь шла о юнце, который впервые увидел женщину без одежд, смятение и фиаско были бы простительны и объяснимы, но королю было 28 лет, он был вдовцом и отцом одного живого и двоих мертвых сыновей! Филипп родился в августе 1165 года, когда его отец, король Франции Людовик VII, уже почти потерял надежду обрести наследника. Мальчик рос болезненным, но в нём рано проявилась та особенность, которую одни называли умом, другие — холодностью. Принц умел смотреть на людей, словно на фигуры шахматной доски — без жалости и сантиментов. В четырнадцать лет юноша стал соправителем отца, а вскоре, в 1180-м — королём, потому что отец с