Вера Вера

– Я твою мать из списка вычеркнул, чтоб не позорила. Ты задаток за ресторан внесла? Альберт даже не поднял головы. Он сидел за кухонным столом над листком в клетку, вырванным из Дарининой школьной тетради по химии, и вёл синей ручкой по строчкам. Сорок шесть имён, крупно, с номерами столов. Девятой строкой там стояло «баба Эмма». Теперь её перечёркивали две жирные синие линии. – Внесла, – ответила я. – Сегодня в обед, со своей карты. Шестьдесят тысяч. – Ну и молодец. – Погоди. Верни маму в список. Свадьба у Дарины была меньше чем через три недели, в субботу, в ресторане «Белый берег» на набережной. Договор подписывала я, ещё в сентябре: в графе «Заказчик» стояли моя фамилия и мой телефон. Альберт, машинист электрички, осенью работает в две смены, так что в ресторан ездила я. – Не верну. – Он наконец посмотрел на меня. – Слушай сюда. Ты на той кухне была? Была. Лицо Карины видела? Видела. Второй раз я такого не хочу. Тем более при всей их родне. Та кухня была эта самая. Две недели назад

Людмила ещё не успела застегнуть боковую молнию, когда Николай протянул руку к бирке на её новом платье. — Сколько? Она отвела его пальцы и сама расправила бумажный ярлычок. — Шесть тысяч восемьсот. Не тяни, оторвёшь. Муж в оливковом поло присвистнул. Потом отошёл к двери, прищурился, словно оценивал чужой неудачный ремонт, и коротко засмеялся. — В твоём возрасте уже не наряжаются, лучше бы внукам отложила. Людмила повернулась к зеркалу, пригладила короткие седые пряди. Тёмно-зелёная ткань не блестела, рукава закрывали локти. В магазине ей нравилось, что платье нигде не надо одёргивать. Теперь она зачем-то потянула подол вниз. — А в каком возрасте перестают? В шестьдесят или сразу после первого внука? — Ты не цепляйся к словам. Я про деньги. — Деньги мои. За работу в библиотеке заплатили. На продукты я оставила, за квартиру перевела вчера. Николай махнул рукой и пошёл на кухню. На столе лежали его рыболовные поводки, разложенные по маленьким пакетам. Людмила с утра подвинула их, чтобы

– Мы уезжаем после Нового года, Галина Ивановна. Решение принято. Я вас просто ставлю в известность. Алина сказала это у моей плиты, даже не расстегнув куртку. Сумка так и висела на плече. Чайник как раз закипал, и я его выключила, потому что стало ясно: чай сегодня никто пить не будет. – Куда уезжаете? – спросила я. – В Череповец, к Вадиму. Дом у него готовый, мне там в салон обещали место, Егора в школу запишут. – Егор во втором классе. Какая школа посреди года? – Обыкновенная. Дети переводятся, и ничего. – Дотяните до июня. Пусть доучится, а летом переедете, как люди. – До июня Вадим ждать не будет, – сказала она и наконец поставила сумку на табурет. – В декабре мы распишемся. Зачем нам потом жить на два города? Я на неё посмотрела. Тридцать четыре года, волосы стянуты в тугой хвост, под глазами тени, которые она с утра замазывает, а к вечеру они всё равно вылезают. Хорошая женщина, если по-честному. Мне это признавать неприятно, но хорошая. Три года одна, смены в салоне, потом Егор

– Вы только коляску не трогайте, там колесо заедает! – крикнула соседка из своей открытой двери. Я стояла между лифтом и поворотом к нашей квартире, держась обеими руками за ходунки. До собственной двери оставалось несколько шагов. Между стеной и коляской проходил человек боком. Я с моей железной рамой не проходила. Олег поставил больничную сумку на пол. – Надя, убери пока. Мы Аллу домой привезли. Она вышла в носках, с детской кофточкой в руке. Посмотрела на мои ноги, на ходунки и сразу откатила коляску к своей двери. – Я же не знала, что сегодня. Позвонили бы. – Надя, её здесь вообще оставлять нельзя. Мне теперь нужно место. – А мне куда? У нас прихожая вот такая. Она показала рукой, но я не стала смотреть. Я считала оставшиеся шаги. После операции на ноге дорога из машины казалась длиннее, чем прежняя прогулка до рынка. Мне было шестьдесят шесть. Ходунками я пользовалась несколько дней и пока очень внимательно ставила их перед собой. В больнице меня учили двигаться с этой опорой по с

— Скажите моему сыну сами, что вы запретили мне с ним разговаривать. Зинаида Петровна протянула телефон через проход между больничными кроватями. Лидия смотрела на чужой экран и никак не могла понять, как просьба выключить песни на ночь превратилась в запрет звонить матери. Из телефона донёсся мужской голос: — Мама, дай ей трубку. Я сам объясню. Лидия не взяла телефон. Приподнялась на подушке, откинула край одеяла и медленно нащупала ногами тапочки. Ей понадобилось несколько секунд, чтобы собраться с силами. Ещё вчера она непременно стала бы оправдываться прямо с постели. Но вчера она ещё надеялась, что они договорятся. В палату Лидию перевели во вторник после обеда. Две кровати, две узкие тумбочки, окно во двор. На батарее сохли полосатые носки. Соседка у окна, полная седая женщина в сиреневой кофте, сразу убрала с пустой кровати свою сумку. — Я вам место берегла. Здесь от двери не дует. Меня Зинаидой Петровной зовут. Лидия поблагодарила. Ей было пятьдесят девять, и впервые за много л

– Ну какой отдых? Завтра с утра чтобы на даче были, урожай пропадает. Раиса Матвеевна говорила по громкой связи, пока я складывала в дорожную сумку купальник. Муж стоял у шкафа с двумя футболками в руках. Зелёную уже собирался положить, но после материного приказа повесил обратно. – Мы завтра уезжаем, – сказала я. – Я вам во вторник говорила. Номер оплачен. – Лариса, огурцам твоё бронирование не объяснишь. Два дня без вас постоят, потом всё выкидывать. Я расправила купальник и положила назад. Хотелось хотя бы руками не выдать готовность немедленно собираться туда, куда меня посылали. На озеро мы собирались впервые за лето. На два дня, в простой домик с верандой. Мне пятьдесят четыре, я зубной техник. Последние три недели просиживала над работой так, что вечером не могла расстегнуть мелкую пуговицу. Хотела плавать, спать и есть то, что приготовил кто-нибудь другой. – Мам, там много? – спросил Руслан. Я посмотрела на него. Не «мы не можем», а «много?». Значит, вопрос уже обсуждался. – Да