Mariya Orlova

– По-соседски, Агриппина Савельевна, – сказал Мартын Ильич и стряхнул с кепки жёлтую пыльцу. – Земля всё равно лежала. Суббота, середина июля, начало десятого. Я стояла на краю собственного участка по пояс в подсолнухе. Над головой качались золотые шляпы размером с тарелку, гудели пчёлы, пахло горячим маслом и нагретой пылью. Автобус высадил меня у трассы, и я прошла по полевой дороге километр с косой на плече и бутылкой воды в сумке, как ходила каждый июль последние шесть лет: скосить траву вокруг колодца, проверить столб, посидеть у отца на могиле, что на краю села. Колодца я не нашла. Столба тоже. Только на жердине между стеблями криво висела жестяная табличка, на которой красной краской моя мать когда-то вывела: «Горохов С. И., три гектара». Мне шестьдесят один, я весовщица на элеваторе. Двадцать девять лет взвешиваю чужое зерно и привыкла, что у каждой тонны есть хозяин и накладная. У этого подсолнуха хозяина я пока не видела. – Кто вам разрешил? – спросила я. Мартыну Ильичу пятьд

– Вы кто? Девушка держала дверь на цепочке и смотрела на меня снизу вверх. В коридоре за её спиной горел свет, пахло сладким и химическим, и кто-то в комнате кашлянул. – Я хозяйка этой квартиры. Откройте. Цепочка не двинулась. – Мне Нелли Сергеевна ключи давала. Нелли Сергеевна – моя свекровь. Семьдесят один год, давление, вязаная кофта на все сезоны. Год назад, когда мы с Костей уезжали на две недели, я оставила ей второй комплект от маминой однушки. На всякий случай: если прорвёт трубу, если позвонят соседи. Квартира стояла пустая с весны, с тех пор как мамы нет. Я приезжала туда раз в месяц: снять показания, протереть пыль, забрать квитанции. Одиннадцать километров через весь город. Меня зовут Вера, мне сорок восемь, я зубной техник. Коронки, модели, гипс под ногтями. Терпения у меня много, но не бесконечно. – Девушка, я сейчас наберу Нелли Сергеевну и мы выясним это на площадке. Или вы меня впустите. Цепочка звякнула. В маминой комнате стояла дешёвая кушетка. На кушетке лежала женщ

– Это же общее дело, Аглая Тимуровна, – сказала Ксения и повернула ко мне монитор. – Вам что, жалко? Понедельник, начало десятого, бюро «Зелёный контур» ещё не проснулось: чайник не щёлкнул, принтер молчал. Я стояла у её стола в плаще, с сумкой на плече. На дне сумки лежал складной деревянный метр с латунными шарнирами, отцовский, и я нащупывала его пальцами сквозь ткань, как нащупывают ключ в темноте. Метру больше шестидесяти лет, одно звено треснуло и стянуто медной проволокой. Мерить им давно нечего, а выложить из сумки рука не поднимается. На экране была открыта страница портфолио. Белый фон, крупный шрифт: «Парк при санатории «Сосновая гавань». Автор концепции и планировки: Ксения Бабич». Ниже пять картинок, и в каждой я узнавала собственные линии. Изгиб дорожки у пруда. Посадка из сосен и вереска. Перспектива оранжереи, которую я нарисовала от руки на ватмане, а потом отсканировала. Мне пятьдесят шесть, я ландшафтный дизайнер. Тридцать лет раскладываю землю по слоям: сначала рель

– Тут и стояли колышки. Я по факту говорю. Пётр Ильич держал в руке шуруповёрт и показывал им на землю, где не было никаких колышков. Зелёный профлист шёл ровной стеной от его бани вглубь моего участка. Я прошла вдоль него до конца и посчитала шаги. Шесть шагов туда, где всегда была межа. – Пётр Ильич, забор стоит на моей земле. – Докажи. За новой стеной остались двенадцать кустов чёрной смородины, которые сажал мой отец, бочка, поливной шланг и столб с отцовским жестяным рукомойником. Рукомойник он привинтил в тот год, когда вышел на пенсию, и каждое лето подливал туда воду из ведра, чтоб мы руки мыли, не бегая в дом. Меня зовут Лариса, мне пятьдесят два, я флорист в павильоне у Центрального рынка. Участок в двенадцать соток под Пензой остался мне от отца, он умер три года назад, и я туда езжу с мая по октябрь каждые выходные. Двадцать два километра, автобус и потом пешком через поле, если сын не везёт. Соседний участок стоял заброшенный лет восемь. Весной его купил Пётр Ильич, пятьде

– Ба, я потом переведу, – сказала Есения и сунула мне планшет, как суют недоеденное яблоко. – Ну это же копейки. Воскресенье, начало двенадцатого. Я стояла в собственной прихожей в фартуке, с руками в клейстере до локтей. На столе в комнате сохли три книжных блока, прижатые чугунными утюжками, а в ящике комода лежало моё главное: костяная лощилка, гладкая, жёлтая, с длинной трещиной вдоль и потёртой дыркой для шнурка. Мне её подарила мастер, у которой я училась ещё в училище, и сорок лет я разглаживаю ею сгибы. Шнурок давно сменила на кожаный, а дырка осталась. На экране планшета, который внучка держала у моего лица, горела строка: «Списание. Подписка. Тысяча двести девяносто девять рублей». Над ней ещё пять таких. Мне шестьдесят четыре, я переплётчица. Всю жизнь собираю чужие тетради, письма и альбомы в обложки и привыкла, что у каждой вещи есть корешок, а у каждого корешка тот, кто за него отвечает. У этих шести строк корешка не было. – Покажи, – сказала я. – Одну за другой. – Ба, ну

– Я на минуточку, – сказал Эдуард Борисович и махнул рукой в сторону подъезда. – Сейчас переставлю. Чёрный внедорожник стоял на пандусе всеми четырьмя колёсами. Не у бордюра и не поперёк тротуара, а прямо на сером рифлёном покрытии, которое мы с Виталием три года выбивали из управляющей компании. Было без двадцати девять, понедельник, моросил дождь. Мама сидела в коляске на крыльце под козырьком, в плаще и в клетчатом пледе на коленях, а я держала над ней зонт, хотя капли сюда не долетали. На левом подлокотнике коляски висел латунный колокольчик. Мама звонит в него, когда ей что-то нужно, и звук у него такой, что слышно через две комнаты. Купила она его сама, на рынке, в первую неделю после того, как села в коляску: «Чтобы не кричать». Сейчас колокольчик молчал. – Эдуард Борисович, это пандус. Нам к девяти в поликлинику. – Я же сказал, на минуточку. – Вы сказали это в пятницу вечером. Машина стоит с пятницы. – Ну, закрутился. – Он зевнул, не прикрывая рта. – Вы же можете в обход. Там с