Диана Абдуллова

— Ты сошла с ума, — сказала мать. — Он же нищий. Вера стояла на кухне с чашкой чая и смотрела в окно. За окном был двор, детская площадка, старые качели. Она знала, что мать сейчас скажет ещё много всего. Мать всегда говорила много всего. — Мам, он хороший человек. — Хороший, но нищий. Это не одно и то же, Вера. Ты в сорок семь лет должна это понимать. Вера понимала. Она понимала, что Григорий работает дворником, что у него нет ни квартиры, ни машины, ни сбережений. Она понимала, что подруги будут шептаться, а сестра скажет: «Ты могла бы найти лучше». Она всё понимала. И всё равно вышла за него. Они познакомились в феврале. Вера возвращалась с работы, несла сумки, и на повороте пакет порвался — картошка, лук, яблоки раскатились по асфальту. Она стояла и смотрела на это безобразие, и вдруг рядом присел мужчина в рабочей куртке. Молча собрал всё в свой рюкзак, подал ей. — Донесу, — сказал он. — Тут недалеко. Она сказала: «Не надо». Он сказал: «Надо». И донёс. До самого подъезда. Она хоте

— Всё, я больше не могу, — сказала Ольга и открыла дверь. — Забирай свои вещи и уходи. Игорь стоял на лестничной площадке с сумкой в руке. Он не спорил. Не кричал. Не спрашивал «почему». Он просто кивнул и сказал: — Хорошо. Она выставила за дверь две коробки, старый рюкзак и чемодан на колёсиках. Всё, что он собрал за двадцать два года брака. Он посмотрел на это, потом на неё. В его глазах не было злости. Только усталость. — Оля, — сказал он. — Я тебе помогу донести. — Не надо мне помогать. — Я не тебе. Я себе. Он взял чемодан и одну коробку. Она взяла вторую. Они спустились в лифте молча. Во дворе было холодно, ноябрь, лужи подёрнулись льдом. Игорь поставил вещи у машины — старой «Лады», которую он чинил сам, потому что на новую не было денег. — Ты куда? — спросила она. — К Пашке. Он пустит. — Надолго? — Пока не найду квартиру. Она стояла и смотрела, как он загружает вещи в багажник. Он делал это аккуратно, как всегда. Складывал коробки так, чтобы ничего не помялось. Он всегда всё дел

Меня зовут Лариса. Мне сорок шесть. И да, я меркантильная. Я говорю это сразу, чтобы не тратить время. Я не из тех женщин, которые говорят: «Мне не важны деньги». Важны. Ещё как важны. Я двадцать лет проработала в банке, я знаю, как считаются деньги и как они кончаются. Я знаю, что такое жить от зарплаты до зарплаты — проходила. Я знаю, что такое, когда мужчина обещает «всё будет», а потом ты платишь за его бензин и его сигареты. Проходила дважды. Больше не хочу. Мой первый муж был богатым. Не олигарх, но владелец двух магазинов автозапчастей. Он водил меня в рестораны, дарил золото, возил в Турцию. А потом оказалось, что он водит в рестораны не только меня. И дарит золото не только мне. Я узнала случайно — увидела чек из ювелирного на чужое имя. Он не отрицал. Сказал: «Лар, ну ты же понимаешь, мужчине нужно разнообразие». Я поняла. Я подала на развод. Он удивился: «Ты что, из-за ерунды?» Я сказала: «Нет. Из-за денег. Я не хочу делить тебя с кем-то. А раз ты не можешь, значит, я не буд

— Тамара, ты же понимаешь, что это не твоя свадьба, — сказала Лариса и поправила причёску. — Ты просто поможешь. А в центр не лезь. Тамара стояла в коридоре загса с булавками в руках. Она подшивала подол свадебного платья Ксении — второй раз за неделю, потому что Лариса решила, что «слишком длинно», а Ксения сказала, что «нормально». Тамара подшила. Она всегда подшивала. — Я не лезу, — сказала она. — Лезешь, — Лариса улыбнулась. Улыбка была красивая, отработанная. — Ты не мать. Ты просто женщина, которая живёт с Витей. Это разные вещи. Тамара знала, что это разные вещи. Она прожила с Виктором десять лет. Она готовила ему завтраки, стирала его рубашки, ездила с ним в больницу, когда у него был гипертонический криз. Она знала, какие таблетки он пьёт и в каком ящике лежат его документы. Она знала его сына от первого брака, который жил в другом городе и звонил раз в месяц. Она знала Ксению с тех пор, как той было шестнадцать. Она шила ей платья на выпускной, на дни рождения, на первые свид

— Они убили его! Мои родители! Они убили младшего брата! Оксана стояла посреди комнаты с телефоном в руке и кричала в трубку. На другом конце провода была её тётка — сестра матери, единственный человек, которому она могла позвонить в три часа ночи. — Оксана, что случилось? — Тётка говорила спокойно, но в голосе слышалась тревога. — Что значит «убили»? — Они! — Оксана задыхалась. — Они отвезли его в эту больницу! Я говорила им! Я говорила, что там плохо! Что там врачи — убийцы! Они не послушали! И теперь его нет! Она бросила трубку и упала на диван. В комнате было темно. За окном шёл снег. На столе стояла фотография — маленький мальчик лет пяти, с растрёпанными светлыми волосами и смеющимися глазами. Её брат. Дима. Дима умер сегодня утром. Ему было шесть лет. Врождённый порок сердца, сложная операция, которую делали в областной больнице. Врачи сказали: «Мы сделали всё, что могли». Родители сказали: «Это судьба». Оксана сказала: «Это убийство». Ей было девятнадцать. Она училась на втором

— Мама, я развожусь. И это ты виновата. Ксения стояла в дверях кухни, не снимая пальто. За её спиной, в коридоре, топтался трёхлетний Миша — в шапке, из которой он давно вырос, и с варежками, надетые не на ту руку. Наталья выключила плиту и обернулась. — Что случилось? — Витя опять напился. Вчера. Пришёл в двенадцать ночи, разбудил Мишу, начал кричать, что я его не уважаю. Потом ударил кулаком в стену. — Ксения говорила ровно, без выражения, и от этого её голос звучал страшнее, чем если бы она кричала. — Он не в первый раз. Ты знаешь. — Ксюша... — Не называй меня так. — Ксения наконец подняла на неё глаза. — Ты меня за него выдала. Ты уговорила. Ты сказала, что он надёжный. Что он меня обеспечит. Что я должна быть благодарна. Я и была. Пять лет была. А теперь я не хочу больше быть благодарной. Я хочу жить. Наталья опустилась на табурет. Внутри что-то оборвалось. — Ксения, я не знала, что он пьёт. Когда вы женихались, он не пил. Ты сама говорила... — Я говорила, что он мне не нравится.