Екатерина Писатель

– Тут будет мангал, – сказал Геннадий Павлович и наступил сапогом на грядку. Лопата вошла в землю рядом с кустом. Куст я четыре года переносила с места на место, пока он не принялся у забора, и теперь он лежал корнями вверх вместе с одиннадцатью такими же. – Стойте. Это клубника. – Клубника у тебя под окном. – Под окном чеснок, Геннадий Павлович. – Значит, тут будет мангал. Дым пойдёт в сторону оврага, я смотрел. Он воткнул лопату в кучу земли и пошёл мерить участок сапогами, считая вслух. Дошёл до бочки, развернулся, двинулся обратно, снова считая. Шестнадцать на двадцать четыре, сказал он куда-то в сторону яблонь, как говорят про своё. Руслан в это время таскал воду от колонки и делал вид, что вода очень тяжёлая. В бочке плавал лист и две сосновые иголки. – Руслан. Двенадцать кустов. – Мам, ну чего ты, – сказал он. Он меня так зовёт, когда хочет, чтобы я замолчала. Мам. – Отец место выбрал. Ему виднее. – Дача чья? – Ну вот не начинай, а. Ключи нам отдали в мае. Отец привёз связку сам

Свекровь вошла в кухню, не снимая плаща, поставила сумку на табурет и раскрыла тетрадку в клеточку. – Холодильник, – сказала она. – Двухкамерный, белый. Мой. Я закрыла воду. Тесто под полотенцем стояло с утра, духовка грелась вторую минуту, на подоконнике сохла вымытая банка из-под огурцов. – Нелли Борисовна, это вы к чему? – Записываю. – Карандаш она держала двумя пальцами, высоко, как держат продавцы старой закалки. – Ты вчера при всех объяснила, чья тут квартира. Теперь я объясню, чьё тут всё остальное. Накануне у нас сидели сватья, соседка с третьего и Ульяна со своим молодым человеком. Свекровь рассказывала, как они с Филиппом «сообразили эту квартиру». Я сказала, что квартира бабушкина и досталась мне за два года до свадьбы. Одна фраза, и та не громко. – Ковёр, – она вышла в коридор и наклонилась к углу. – Шерсть, бордовый. Мой. – Ковёр покупала я. В рассрочку, четыре платежа. – Я тебе на него три тысячи давала. Карандаш скрипел. Она шла по квартире так, как ходят по чужому склад

– Тась, ты же всё равно печёшь. Мама помогала нам, надо отдавать. Я ей уже сказал. Весы показали двести сорок. Я досыпала пудру ложкой, пока не вышло ровно двести пятьдесят, и вытерла руки о полотенце. На краю стола ждала коробка с окошком. Медовик на серебряную свадьбу надо было отвезти утром, к девяти, женщине с Крымской. – Сказал кому? – спросила я. – Маме. Что с сентября начнём возвращать. Глеб открыл холодильник, постоял перед ним и закрыл, ничего не взяв. Он так делает всегда, когда разговор ему самому не нравится. – Те деньги. На первый взнос. Четыреста тысяч, Тась, она их с пенсии собирала. – Я помню, сколько там было. – Ну вот и хорошо, что помнишь. Я поменяла насадку на открытую звезду и стала сажать бортик по краю. Крем в тот вечер держался как надо, плотный, холодный. Третья розетка всё равно поехала, и я сняла её ножом и посадила заново. – И чем отдавать собрался? – По десять тысяч в месяц. – С какой зарплаты? Стул проехал ножкой по плитке. Глеб сел боком к столу, лицом к

– Мой сын тебе ничего не должен. Ни копейки. Так и запомни. Римма Степановна стояла на крыльце, одной рукой держалась за перила, другой придерживала дверь. Калитку открыла, а в дом не пустила. За двадцать пять лет такого не было ни разу. – Здравствуйте, Римма Степановна, – сказала я. – Я не к вам. Я к Стасу. Он третью неделю трубку не берёт. – И правильно делает. У соседей за забором кто-то с утра пилил бензопилой. Пилил, глох, дёргал шнур и опять глох. Этот звук потом неделю сидел у меня в голове. В пакете у меня лежал медовик – рука сама собрала, по старой памяти. Двадцать с лишним лет я пекла свекрови торт на каждый праздник, и вот теперь, через полтора года после развода, стояла у её калитки с этим медовиком. Дура, одним словом. – Римма Степановна, давайте без этого. Стас мне должен, и он это прекрасно знает. – Что он знает? – Она прищурилась. – Он тебе квартиру оставил. Свою половину отдал, ушёл с машиной и с одним чемоданом. Если по совести, это ты ему должна. – Квартиру мы делил

Пакет она поставила на пол в прихожей и подтолкнула ко мне носком туфли. – Тут по мелочи. Юбка, двое брюк и куртка. К субботе успеешь? Я вышла к ней с ножом в руке, на плите закипала вода под кабачки. Вытерла ладони о фартук, присела на корточки, развела ручки пакета. Юбка была с распоротым боковым швом. У брюк болталась шлёвка, пришитая не туда, где её отрывали. Куртку кто-то гладил горячим утюгом, и на левом рукаве остался блестящий след от подошвы. – А в субботу во сколько собираемся? – спросила я. – Мне же надо знать, к какому часу быть готовой. Жанна переложила сумку с плеча на локоть. Смотрела она не на меня, а на вешалку, где висела рабочая куртка Руслана. – Да мы посидим своей компанией. Ты же знаешь, у нас разговоры одни и те же. Работа, рассада, кто кому чего сказал на Новый год. – Я эти разговоры двадцать семь лет слушаю. – Вот и я про то же. Тебе будет скучно с нами. Сказала она это так, как говорят про дождь в среду. – Жанна. Я жена твоего брата. – Я разве спорю? – Она улы