Александра Захарова

– Ты мне обещала эту квартиру. Завтра идём к нотариусу, и ты переписываешь завещание на меня, – Вера положила на стол синюю пластиковую папку и прихлопнула её ладонью, как муху. В папке лежал мой экземпляр завещания. Та самая бумага, которую я два года назад убрала в нижний ящик комода, под наволочки. – Ты где это взяла? – Где взяла, там уже нет. Мам, ты Косте половину отписала. Косте! Который у тебя три года не был. Я сняла очки, протёрла их краем фартука. Чайник на плите как раз засвистел, и я пошла его выключать, хотя могла и не ходить. Просто надо было куда-то деть руки. – В комоде, значит, рылась. – Я полис твой искала, когда тебя в больницу клали! Ты сама сказала: в комоде. Сказала, правда. Полис лежал в верхнем ящике, а наволочки в нижнем, но спорить про ящики я не стала. – Обещала, – сказала я. – Не отказываюсь. Только когда я обещала, тебе было двадцать девять, Сонька в садик ходила, и вы с ней у меня на раскладушке спали. Девять лет прошло, Вера. – И что изменилось? Квартира

– Вы же всё равно на Оксанкин взнос копите. Вот пусть пока на моей крыше и полежат, – сказала свекровь и положила на стол смету, сложенную вчетверо. Развернула я её не сразу. Сначала долила Зое Фёдоровне чаю, потом убрала со стола хлебницу. Тянула время, в общем. Триста восемьдесят тысяч рублей. Металлочерепица, обрешётка, работа, вывоз старого шифера. Внизу от руки приписано: «бригада Ильдара, начать в субботу». – Зоя Фёдоровна, они не лежат, – сказала я. – Это Оксане на квартиру. Она в декабре в банк идёт. – Так я ж не насовсем прошу. – Свекровь поджала губы. – Крыша третий раз за осень течёт. Ведро ставлю, таз ставлю. Ночью встаю выливать. Мне семьдесят шесть лет, Вера. Гена сидел у холодильника и молчал. Он всегда молчит, когда мама приезжает с бумажкой. Потом, вечером, начинает говорить, и говорит долго. – А Люда? – спросила я. – Что Люда? – Люда тоже дочь. Может, вскладчину? Свекровь посмотрела на меня так, будто я предложила ей продать корову. Коровы у неё, правда, нет лет двадц

– Пусть твои подсуетятся. У них дом, баня, двор как футбольное поле. Не в кафе же маму вести, там с головы по три тысячи берут, и это ещё без горячего. Денис сказал это, не поднимая глаз от телефона. Сидел на табуретке у плиты, в рабочей флиске, от которой пахло резиной, и листал картинки с тортами. Я домывала кастрюлю из-под гречки. Выключила воду. – Ты их спросил? – А чего спрашивать? Одиннадцатое октября, суббота. Человек двадцать пять, может, тридцать. Маме семьдесят, такое раз в жизни бывает. – Моим родителям тоже не двадцать. У папы весной спину прихватило так, что он с дивана вставал в три приёма. Тридцать человек – это не пирог к чаю испечь. – Так я ж не говорю, чтобы он столы таскал. Мужики приедут, всё расставят. Галина Фёдоровна сама в прошлый раз говорила, что ей готовить в радость. – В прошлый раз было шесть человек и Новый год. Он наконец посмотрел на меня. Взгляд у него к вечеру всегда тяжелел, особенно в октябре. Октябрь у шиномонтажа – это когда весь город разом вспоми

– Купил жене браслет за сто двадцать тысяч, лишь бы не пилила меня. Золотой, Толян, с листочками. Месяц тишины гарантирую. И смех. Его смех, громкий, с присвистом в конце, как у закипающего чайника. Я стояла в коридоре с тазом мокрого белья и не могла сообразить, куда его деть. Таз был тяжёлый, угол пододеяльника свисал через край и капал мне прямо на тапок. Сто двадцать тысяч. Мне. Через девять дней у нас с Вадимом серебряная свадьба, двадцать пять лет. И я, дура, первым делом обрадовалась. Честное слово, секунды на три. А потом до головы дошла вторая половина фразы. Поставила таз на обувницу и открыла балконную дверь. Вадим сидел на перевёрнутом ведре в старой рабочей куртке, курил в приоткрытую раму и стряхивал пепел в банку из-под шпрот. Телефон лежал у него на колене, на громкой связи. Толик там ещё что-то рассказывал про свою тёщу и её рассаду. – Толь, я перезвоню, – Вадим нажал на экран и посмотрел на меня снизу вверх. – Ну что? – Это я, значит, тебя пилю? – Подслушивать некраси

– Смотрите, нищая явилась! – Гена сказал это на весь офис и откинулся в кресле так, что оно жалобно скрипнуло. – Олеся, налей даме чаю. За счёт фирмы. У нас сегодня день благотворительности. Олеся, девочка лет двадцати с ногтями цвета перезрелой вишни, хихикнула и даже не привстала. Замерщик у окна, незнакомый мне парень в рабочей куртке, уткнулся в телефон. А мой сын Артём сидел за дальним столом над чертежом чьего-то балкона и делал вид, что его здесь нет. Я стояла у стойки с образцами подоконников. Белый, под дуб, под мрамор. На мраморном кто-то оставил кружку, и вокруг неё засох коричневый кофейный круг. – Я не за чаем, – сказала я. – Я за своими деньгами. За мамиными. – За мамиными, – повторил он с удовольствием и обвёл всех глазами, будто приглашал посмеяться вместе. – Лида, мы двадцать шесть лет жили одной семьёй. В семье нет твоего и моего. Всё ушло в дело, а с этого дела ты три года ела, одевалась и в санаторий ездила. – Два миллиона сто тысяч, Гена. Ты обещал вернуть, когда п

– Вы теперь собственник, вот и выписывайте его через суд. Мне мои деньги к пятнице нужны. Денис стоял на площадке в ботинках, куртка нараспашку, в руке телефон. В квартиру я его не звала, и он, кажется, на это обиделся. Всё время косился на экран, будто я у него минуты воровала. – Здравствуйте для начала, – сказала я. – Здрасьте. Нина Павловна, давайте без этого. Срок был до первого сентября, сегодня третье. Дед не выписан, в договоре написано, что остаток вы отдаёте после снятия с учёта. Ну так снимайте. Вы собственник, вы имеете право. Мне юрист сказал, через суд это месяца два, от силы три. – Минуточку. Снимать его с учёта обязались вы. Не я. Там так и написано: продавец обеспечивает. Он поморщился, как будто я сказала что-то неприличное. – Я к нему ездил. Два раза. Не подписывает. Упёрся, и всё. Мне его что, на руках в МФЦ нести? – А вы спросили, почему он не подписывает? – Потому что старый, – сказал Денис и наконец поднял на меня глаза. – Вы его не знаете. Если он упрётся, его тр