Вера Ломанцева(Каменева)

Бабу Нину уже мало кто помнил на улочке старинного городка, куда она вернулась, унаследовав дом от своего отца. Мать бабы Нины ушла на тот свет уже лет десять назад. Нина ездила из областного центра к папе помогать ему по саду-огороду, в основном, летом и по всем праздникам. Нине Петровне было уже семьдесят лет, когда она стала владелицей маленького дома на тихой улочке, а до того времени она жила в двухкомнатной квартире с дочерью Тамарой и внучкой Наташей в Твери. Нина Петровна помогала дочери растить внучку, и сама ещё подрабатывала дворником в своём и соседнем дворе. Дочь шла на работу, а Нина Петровна и Наташу в школу отведёт и встретит, и обед сварит, и накормит внучку, и в квартире приберёт. А вечером - за метлу и на улицу часа на три, чтобы и там всё было чисто. - Не жалеете вы себя, - говорили Нине Петровне соседи, - всюду успеваете, а ведь уже и возраст… Нина кивала и вытирала слёзы. Ей было приятно, что люди замечали её усердие, помощь дочери, которая и не скажет ничего, та

Мне было девять лет, когда из дома исчезла Лена. Не умерла, не уехала в командировку — просто испарилась. Для девятилетнего пацана это событие прошло почти незаметно. Ну, была старшая сестра, которая вечно где-то пропадала, и нет ее. В нашей трехкомнатной квартире стало чуть тише, мама перестала по вечерам кому-то названивать, а папа перестал хмуриться, глядя на телефон. Я смутно помню ее мужа, Виктора. Он приходил к нам раза три, не больше. Огромный, широкоплечий, с тяжелым взглядом исподлобья. Он никогда не повышал голос, но от его молчания звенело в ушах. Помню, как он сидел за нашим кухонным столом, медленно пил чай, а мама с папой суетились вокруг, боясь звякнуть ложкой. Лена тогда сидела бледная, с вечно опущенными глазами. Потом родилась моя племянница, Сашка. Я видел ее всего пару раз — принесли какой-то кулек в рюшечках, пахнущий молоком и чем-то кислым. Я подержал этот кулек на коленях пять минут, заскучал и ушел гонять мяч во двор. А через полгода Лена пропала. Родители объя

Дмитрий стоял под окнами роддома, и пластиковый стаканчик с шампанским дрожал в его пальцах. Вокруг шумели такие же, как он, молодые отцы: кто-то хлопал друг друга по плечам, кто-то поднимал телефон, ловя в кадр заснеженные окна, за которыми спали их жёны, их дети, их новое, ещё не обжитое будущее. Павел, друг, подтолкнул его локтем в бок — мол, чего замер, отец, пей. За наследника! — провозгласил он, и Дмитрий послушно пригубил, почти не чувствуя вкуса. Во рту было сухо, сердце колотилось, а в груди разрасталось странное, непривычное чувство — будто туда осторожно вложили что-то тяжёлое и тёплое, и теперь он должен был нести это всю оставшуюся жизнь. Егор. Сын. Вчера Алина подарила ему сына. Три килограмма восемьсот граммов, пятьдесят три сантиметра — богатырь, как сказали врачи. Дмитрий повторял эти цифры про себя. Он ещё не видел сына. Только сухое сообщение от тёщи: роды прошли нормально, мальчик, имя, как договаривались. Галина Петровна никогда не одобряла их брак. С первого дня,

В ту весну, когда черемуха в палисадниках от тяжести цвета гнула ветки до самой земли, тихая наша Слободка загудела, как растревоженный улей. Михаил Петрович, человек в районе уважаемый, председатель, вдруг объявил, что надумал выдавать замуж единственную дочку Варвару. Новость эта, облетев деревню от конторы до последней бани, вызвала не столько радость, сколько тихий, липкий ажиотаж. Вареньку Бог внешностью обнес с лихвой. Не то чтобы просто дурнушка — смотреть было больно. Нос большой, уточкой, один глаз смотрит прямо, а второй все время куда-то в сторону, к виску, да еще и ноги разной длины, отчего ходила она, припадая на правую сторону, словно подбитая уточка. За ней не то что женихов — даже простых деревенских ухажеров отродясь не водилось. Мальчишки, дразнясь, подволакивали ноги и кричали вслед: «Гляди, Варька-кривая хромает!», а матери, бывало, в сердцах одергивали своих неслухов: «Я тебе дам "как Варька"! Ровно ходи!». Но Михаил Петрович дочку любил до слепоты, до дрожи в рука