Людмила Степаненко

В бревенчатом доме пахло сушеной полынью, топленым молоком и старостью. Столетнему Матвею Ильичу было тяжело говорить, но его выцветшие, водянистые глаза смотрели поразительно ясно. Я записывал каждое его слово, ведь в нём буквально было дыхание истории. Старик был бодрый для своих 100 лет и говорил, что помнит даже своё трехлетие, когда отец подарил ему деревянную коняшку. Ради этого интервью я проехал по зимнику четыреста километров от Тюмени. — В учебниках ваших пишут складно, — тихо начал дед Матвей, поглаживая узловатыми пальцами край кружки. — Подвал Ипатьевского дома, расстрел, кислота, Ганина Яма… Удобная история. Страшная, чтобы народ боялся, и окончательная, чтобы монархисты не искали. А только брехня это всё. Я это не из книжек знаю. Я с цесаревичем Алексеем пять лет бок о бок работал. Землю мы с ним пахали. Я невольно подался вперед: — Матвей Ильич, вы хотите сказать, что кто-то из них выжил? — Не кто-то, а все, — отрезал старик. — Слушай и не перебивай. Он прикрыл глаза, с