Флюра Щеглеватых

Муж 20 лет попрекал её куском хлеба - она уехала на неделю, оставив его с тремя детьми и хозяйством

Григорий стоял в дверях дома, заложив большие пальцы за резинку потертых шерстяных штанов, и снисходительно, с кривой ухмылкой наблюдал, как жена застегивает молнию на старой пузатой сумке. На дворе трещал ноябрьский утренний морозец, прихватывая лужи прозрачным ледком, а из коровника тянуло сырым паром и голодным мычанием Зорьки.
— Ну-ну, крути хвостом, — насмешливо бросил Григорий, скрестив руки на груди. — Напугала ежа голым пузом. Думаешь, пропадем без тебя? Да я перекрещусь, как калитка закроется! Хоть отдохну от твоих вечных вздохов. «Устала она, намаялась»… От чего устала-то? Дома сидишь, в потолок плюешь! Я на лесовозе с пяти утра горб ломаю, копейку в дом несу, кормлю вас всех, дармоедов, а ты только кастрюлями брякаешь. Прямо упахалась баба!
Надежда даже не обернулась. Она дернула заедающий бегунок на сумке, поправила на голове вязаную вишневую шапку и лишь на секунду замерла, глядя на тяжелый брусовой забор. Руки ее, иссушенные стиркой и ледяной колодезной водой, мелко подрагивали, но лицо оставалось пугающе белым и неподвижным, словно выточенным из сухого березового капа. Двадцать лет она слышала одно и то же. Двадцать долгих лет каждое купленное пальто, каждый учебник сыну, каждая банка краски для забора оборачивались вечерним попреком: «На моей шее сидите. Всю молодость на вас спустил, дармоеды».
— Список на холодильнике, Гриша, — ровным, глухим голосом сказала она, не глядя на мужа. — Зорьку доить в шесть утра и в семь вечера, пойло запаривать отрубями, комбикорма два ковша, не больше, иначе живот вспучит. Поросятам картошку с вечера варить, печь в детской два раза топить, у заслонки тягу не закрывай сразу, угорите. Варе в садик к восьми, платье выглажено в шкафу, колготки там же на полке. Егору на кружок физики двести рублей сдай в среду, а за Колей проследи, чтоб таблетки от аллергии не забыл принять.