Баходиржон Абдуллаев

— Мама, я развожусь. И это ты виновата. Ксения стояла в дверях кухни, не снимая пальто. За её спиной, в коридоре, топтался трёхлетний Миша — в шапке, из которой он давно вырос, и с варежками, надетые не на ту руку. Наталья выключила плиту и обернулась. — Что случилось? — Витя опять напился. Вчера. Пришёл в двенадцать ночи, разбудил Мишу, начал кричать, что я его не уважаю. Потом ударил кулаком в стену. — Ксения говорила ровно, без выражения, и от этого её голос звучал страшнее, чем если бы она кричала. — Он не в первый раз. Ты знаешь. — Ксюша... — Не называй меня так. — Ксения наконец подняла на неё глаза. — Ты меня за него выдала. Ты уговорила. Ты сказала, что он надёжный. Что он меня обеспечит. Что я должна быть благодарна. Я и была. Пять лет была. А теперь я не хочу больше быть благодарной. Я хочу жить. Наталья опустилась на табурет. Внутри что-то оборвалось. — Ксения, я не знала, что он пьёт. Когда вы женихались, он не пил. Ты сама говорила... — Я говорила, что он мне не нравится.

— Он меня не любил. Вера сказала это дочери на девятый день после похорон. Они сидели на кухне, пили чай, и за окном шёл снег — мокрый, тяжёлый, как и всё в этом ноябре. Аня смотрела на мать и молчала. — Ты не права, — сказала она наконец. — Я права. Я двадцать пять лет прожила с человеком, который ни разу не сказал мне «я тебя люблю». Ни разу. За всё время. Ты можешь себе это представить? — Он не умел говорить. — Он не хотел говорить. Это разные вещи. — Вера поставила чашку. — Я знала, что он меня не любит. Но я думала, что он хотя бы уважает. А он даже не уважал. Он просто жил со мной. Как с мебелью. Удобной, привычной. А потом умер. Аня опустила глаза. Она знала, что мать говорит не всю правду — или не ту правду, которую видела она сама. Но она не знала, как это сказать. Николай умер в четверг. Сердце. Тихо, во сне. Ему было пятьдесят два. Он работал автомехаником в гараже на окраине, вставал в шесть, возвращался в семь. Он не пил, не курил, не кричал. Он был молчаливым, надёжным, п

— Ксюша, у нас проблема. Лида надела твоё платье. Мать стояла в дверях спальни с телефоном в руке и виноватым лицом. Ксения сидела перед зеркалом — в халате, с недоделанным макияжем, с бигудями на голове. До регистрации оставалось два часа. — Что значит «надела моё платье»? — Ну... — Мать замялась. — Мы заказали два одинаковых. На всякий случай. И Лида сейчас в нём. Она говорит, что примеряет. Но я думаю... — Что ты думаешь? — Ксения медленно повернулась на стуле. — Я думаю, что она готовится. Ксения встала. В халате, с бигудями, она вышла из спальни и пошла по коридору в комнату сестры. Дверь была приоткрыта. Ксения толкнула её. Лида стояла посреди комнаты в белом платье — точно таком же, как у Ксении. Длинном, кружевном, с открытыми плечами. Она смотрела на себя в зеркало и улыбалась. Увидев Ксению, она вздрогнула. — Ксюш, я просто... — Просто что? — Ксения вошла в комнату. — Просто надела моё платье за два часа до моей свадьбы? — Оно не твоё. Оно моё. — Лида выпрямилась. — Мама сказ

— Моя мама заболела, тебе придётся отменить отпуск, — сказал Виктор. Он произнёс это, не поднимая головы от чемодана. Аккуратно складывал рубашки — одну за другой, разглаживая складки. Рядом на кровати лежали брюки, ремень, туалетные принадлежности. Нина стояла в дверях спальни. В руках у неё был телефон — она только что смотрела расписание поездов до Саратова. Билеты были куплены две недели назад. Она ехала к своей матери, которой исполнялось семьдесят. Впервые за три года. — Что? — переспросила она. — Мама заболела. Вчера вечером звонила. Температура, кашель. Врач сказал — постельный режим. — Виктор сложил рубашку и потянулся за следующей. — Кто-то должен с ней посидеть. Я не могу — у меня командировка. Нина медленно опустила телефон. — Витя, я еду к своей маме. У неё юбилей. Я не была у неё три года. — Я знаю. Но моя мама одна. Она не может сама себе даже чай налить. — А твоя сестра? — У Лены дети. Она не может. — А ты? — Я же сказал. Командировка. Нина прошла в комнату. Села на кра