Ирина Назарова (Воронина)

Я переводчик. Не с английского и не с французского — с языка людей. Я двадцать лет перевожу то, что люди хотят сказать, в то, что они говорят. Это ремесло научило меня одному: слова — это не смысл. Смысл — это паузы. Это то, что человек не сказал. Это то, как он посмотрел, прежде чем улыбнуться. Артём улыбался мне восемь лет. Каждое утро. Он варил кофе, целовал меня в висок и говорил: «Ну, что у нас сегодня по плану, госпожа переводчица?» Я отвечала: «Глава про шведскую мебель. Скучная». Он смеялся. Он всегда смеялся. Я не подозревала. Никогда. Я думала, что мы — тихая гавань. Что наш дом на Пятницкой, с эркером и скрипучим паркетом, — это место, где меня не надо переводить. Где меня понимают без слов. Ноутбук он оставил открытым случайно. Или не случайно — теперь я думаю, что подсознательно он хотел, чтобы я увидела. Люди, которые врут долго, начинают уставать от собственной лжи и оставляют ключи на видном месте. Был вторник. Он уехал в спортзал. Я села за стол, чтобы дописать главу.

В старом дворе на окраине города жили три девочки: Лена, Света и Ира. Двор был обычный — качели, гараж, тополя, бабки на лавке. И девчонки обычные. Лена — боевая, с разбитыми коленками и вечным «а давайте». Света — тихая, в очках, с книжкой под мышкой. Ира — красивая, с бантами, ей все всегда умилялись. Они дружили так, как дружат только в детстве: вместе уроки, вместе секреты на крыше гаража, вместе чужие яблоки из соседского сада. Потом школа закончилась, и жизнь развела их по разным сторонам. Лена выучилась на врача, работала в больнице. Света уехала в Москву, стала программистом. Ира вышла замуж за бизнесмена и жила, как тогда казалось, хорошо: квартира, машина, шубы. Созванивались редко. У всех дела. Но когда собирались — сидели на кухне до ночи и ржали так, что соседи стучали по батарее. А потом у Иры муж исчез. Просто не пришёл домой. Оказалось, у него долги, кредиты, какие-то мутные дела. Квартиру забрали, машину забрали. Ира осталась с сыном и с долгами, которые ей и не снили

Мы с мужем купили старый, но крепкий дом в деревне — такой, что с улицы видно: строили на совесть. Брёвна потемнели от времени, но стояли ровно, будто знали своё дело. Дом требовал внутреннего ремонта, и мы взялись за него с тем особенным чувством, когда хочется не просто всё переделать, а вернуть дому голос, который он давно не подавал. Сначала вычистили подполье: там пахло сырой землёй и старыми яблоками, будто кто-то ещё прошлой осенью забыл корзину и так и не вернулся за ней. Потом взялись за чердак — там было столько пыли, что казалось, будто мы стряхиваем с балок само время. Коробки без крышек, пожелтевшие журналы, детская варежка на одной пуговице, будто её специально оставили, чтобы кто-нибудь нашёл и вспомнил. Постепенно дом начал дышать по-новому: мы оклеили стены, и старые обои, которые держались на честном слове, наконец уступили место свежим полотнам. В комнатах стало светлее, и даже тени легли как-то иначе — будто дом сам был рад переменам. Однажды муж решил проверить ды

Сын и невестка столкнули меня с обрыва: «У неё никого нет». Через три недели они пожалели Я открыла глаза и несколько секунд вообще не понимала, где нахожусь. Перед глазами всё плыло, уши закладывал густой звон, а голова болела так, будто по ней ударили чем-то тяжёлым. Я попыталась пошевелиться и сразу почувствовала резкую боль в боку и в правой ноге. Боль была тупая, ноющая, но живая. Значит, я