Анатолий Чечетка

Утром 12 февраля 1988 года советский сторожевик весом 3200 тонн на полном ходу врезался в борт американского крейсера водоизмещением 9600 тонн. Почти в три раза меньше — и всё равно ударил первым. Это не был несчастный случай. Когда говорят об истории холодной войны, обычно вспоминают ядерное противостояние, гонку вооружений, разведчиков. Реже вспоминают тот момент, когда советский офицер в Чёрном море фактически сказал американскому флоту: "Нет". Не через дипломатическую ноту. Не через заявление ТАСС. Форштевнем корабля — по палубе. Это была не случайная стычка двух случайных судов. За этим стояла директива, которую маршал буквально продавил через Горбачёва, история унижения двухлетней давности и несколько минут, когда мир мог пойти совсем иначе. К 1988 году советское руководство уже несколько лет подряд уступало. Сближение с Западом при Горбачёве шло по принципу, который критики называли "игрой в поддавки": уступка за уступкой, сигнал за сигналом. Запад читал их по-своему — как разре

Утром 12 февраля 1988 года советский сторожевик весом 3200 тонн на полном ходу врезался в борт американского крейсера водоизмещением 9600 тонн. Почти в три раза меньше — и всё равно ударил первым. Это не был несчастный случай. Когда говорят об истории холодной войны, обычно вспоминают ядерное противостояние, гонку вооружений, разведчиков. Реже вспоминают тот момент, когда советский офицер в Чёрном море фактически сказал американскому флоту: "Нет". Не через дипломатическую ноту. Не через заявление ТАСС. Форштевнем корабля — по палубе. Это была не случайная стычка двух случайных судов. За этим стояла директива, которую маршал буквально продавил через Горбачёва, история унижения двухлетней давности и несколько минут, когда мир мог пойти совсем иначе. К 1988 году советское руководство уже несколько лет подряд уступало. Сближение с Западом при Горбачёве шло по принципу, который критики называли "игрой в поддавки": уступка за уступкой, сигнал за сигналом. Запад читал их по-своему — как разре