Людмила Федорова (Петрова)

— Нет, Глеб. Даже не проси. Голос Анны прозвучал в промерзшей избушке сухо, как треск лопнувшей от мороза сосны. Она стояла у печи, вытирая руки о холщовый фартук, и смотрела на сына тяжелым, немигающим взглядом. От ее крепкой фигуры веяло той особой уставшей силой, которая дается годами одинокой жизни в тайге. В углу, на куче старого тряпья, копошился серый комок. Комок скулил тонко, надрывно, тыкался слеповатой мордочкой в колючую шерсть овчины и дрожал всем своим тельцем, похожий на оброненный кем-то клубок дыма. — Мам, он же пропадет, — Глеб, раскрасневшийся с мороза, стоял на коленях перед этой живой дрожащей точкой, заслоняя ее собой. Ему только-только минуло четырнадцать, но в его глазах уже читалось то же упрямство, что и у матери. — Я его у старых буреломищ нашел. Совсем один. Даже глазки еще мутные. Там следы были... чужие. Браконьерские. А волчицы нет. Если я его обратно отнесу, его сороки заклюют или лисы загрызут. Позволь оставить, я сам его выхо

— Нет, Глеб. Даже не проси. Голос Анны прозвучал в промерзшей избушке сухо, как треск лопнувшей от мороза сосны. Она стояла у печи, вытирая руки о холщовый фартук, и смотрела на сына тяжелым, немигающим взглядом. От ее крепкой фигуры веяло той особой уставшей силой, которая дается годами одинокой жизни в тайге. В углу, на куче старого тряпья, копошился серый комок. Комок скулил тонко, надрывно, тыкался слеповатой мордочкой в колючую шерсть овчины и дрожал всем своим тельцем, похожий на оброненный кем-то клубок дыма. — Мам, он же пропадет, — Глеб, раскрасневшийся с мороза, стоял на коленях перед этой живой дрожащей точкой, заслоняя ее собой. Ему только-только минуло четырнадцать, но в его глазах уже читалось то же упрямство, что и у матери. — Я его у старых буреломищ нашел. Совсем один. Даже глазки еще мутные. Там следы были... чужие. Браконьерские. А волчицы нет. Если я его обратно отнесу, его сороки заклюют или лисы загрызут. Позволь оставить, я сам его выхо