вера любченко

В феврале 1945 года, когда советские войска ещё штурмовали Кёнигсберг, в Москве уже знали, что делать с городом. Но одно дело — отнять его у Германии, и совсем другое — решить, какой республике он будет принадлежать. Это второе решение оказалось куда менее очевидным, чем кажется сегодня. Сталин заговорил о Кёнигсберге задолго до того, как советские солдаты увидели его стены. На Тегеранской конференции в декабре 1943 года он поставил вопрос о портах на Балтике. Черчилль, по свидетельствам, был застигнут врасплох, но возражать не стал. Позже, в октябре 1944 года в Москве, британский премьер подтвердил, что «англичане не имеют против этого никаких возражений». Мотивация была стратегической: Кёнигсберг давал СССР выход к незамерзающим портам, чего не было ни у Ленинграда, ни у других советских гаваней на Балтике. Для страны, пережившей блокаду, это было не абстрактное преимущество, а вопрос безопасности. Когда вопрос о подчинении новой территории перешёл в практическую плоскость, рассматри