Светлана Гавриленко

Мне семьдесят лет. Зовут меня Мария Олеговна, и я три года прожила у сына, думая, что живу в семье. Оказалось - на обеспечении. Это слово мне потом долго снилось. А началось всё с колена. Ходила я на нём лет десять, хромала, терпела, мазала всякими мазями, которые советовала соседка Люба. В итоге врач сказал: хватит геройствовать, будем оперировать. Операцию сделали хорошо, но первые недели я по своей однушке передвигалась, как пингвин на льдине. До туалета — подвиг. До магазина — вообще отдельная экспедиция. Кирилл, мой сын, приехал, посмотрел, как я по стеночке ползу, и сказал: — Мам, ну куда ты одна. Переезжай к нам. Комната свободная есть, Света не против. Света — это невестка. Хорошая, тихая, работает много. Внуку Даньке тогда было двенадцать, и он сразу обрадовался: бабушка будет блины печь. Я, конечно, поломалась для приличия. Но честно скажу: было приятно. Не каждый сын сам зовёт мать к себе жить. Подруги потом завидовали: «Повезло тебе, Маша, вырастила человека». Квартиру мою

– Мам, ты только кабачки не клади эти гигантские, Оксане их резать тяжело, кожа жесткая, – голос Дениса в телефонной трубке звучал деловито, с легкой ноткой снисхождения, словно он диктовал список покупок нерадивому курьеру. – Нам бы помидоров тех, розовых, мясистых. И огурчиков помельче, на засолку. Картошки мешка три пока хватит, в кладовку больше не влезет. Завтра после обеда подскочу, загрузишь мне в багажник. Антонина Васильевна прижала трубку к уху перепачканным землей плечом, потому что обе руки были заняты тяжелым пластиковым тазом с только что собранными томатами. Спина ныла так, будто в поясницу вбили раскаленный гвоздь. – Денис, а ты сам не хочешь приехать и собрать? – тихо спросила она, опуская таз на деревянную скамейку у крыльца. – Я же с утра на ногах. Жара страшная стоит, у меня давление скачет. Картошку копать надо, я одна эти три мешка до вечера тягать буду. – Мам, ну начинается, – в трубке послышался раздраженный вздох. – Мы же работаем, устаем. У нас график, пробки,