Вера Ионова(Сасина)

Поздней осенью село казалось ещё беднее, чем было на самом деле. Разбитая дорога размесилась дождями, застывшие лужи темнели под серым небом, а редкие прохожие, завидев чужого, невольно замедляли шаг. Именно по этой дороге и вошёл в село Павел Ерёмин — с одной потёртой сумкой, в старой куртке, молчаливый, сутулый, с лицом человека, который давно отвык смотреть людям в глаза. Его помнили плохо, но достаточно, чтобы через полчаса шёпот пополз по дворам. Отсидел. Вернулся не просто так. Такие просто домой не приезжают. Одни крестились украдкой, другие смотрели с презрительным любопытством, третьи уже заранее ждали, что он натворит. Самое странное было не в его возвращении, а в том, куда он пришёл. Не к дальним родственникам. Не в полуразвалившийся родительский дом, у которого давно провалилась крыша. Павел постучал в калитку Нины Белоусовой — молодой вдовы с девятилетним сыном — и попросился пожить в старой летней кухне во дворе. Село загудело сильнее. Именно сюда он и вернулся. Люди быст

Таня и Егор появились на свет в один день — и с тех пор никогда не расставались. В свои шесть лет они и понятия не имели, что живут трудно. Были оладушки со сметаной по утрам, двор с друзьями, игрушки, добрые соседи. И мама — весёлая, ласковая, своя. Чего ещё надо? Она много работала, поэтому в садике их часто забирали последними. Брату с сестрой это даже нравилось — когда разбегались все

Двадцать седьмое декабря выдалось на редкость суровым. Термометр на приборной панели тяжелого внедорожника застыл на отметке минус двадцать градусов. Дмитрий сбавил скорость, аккуратно сворачивая к высоким чугунным воротам родильного дома. На заднем сиденье его машины поскрипывала на кочках новенькая автолюлька, рядом лежал плотный сверток с теплыми пеленками. Он припарковался у самого крыльца, заглушил мотор и потянул ручку двери. Резкий порыв ветра тут же швырнул в лицо горсть ледяной крошки. Мужчина запахнул шерстяное пальто, собираясь идти к стеклянным дверям приемного покоя, когда краем глаза уловил странное движение у бетонной стены забора. На обледенелой деревянной скамейке кто-то сидел. Дмитрий прищурился от слепящего снега. Женская фигура. На ней была тонкая больничная сорочка в мелкий цветочек, а сверху небрежно накинуто чужое, поношенное темно-синее пальто. Женщина сидела сгорбившись, судорожно прижимая к груди байковый сверток. Ее босые ноги были всунуты в резиновые шлепан

Лена стояла у окна на кухне и смотрела, как осенний дождь методично размывает краски за окном. Серое небо нависало над пятиэтажками, двор с облупившимися качелями казался акварельным рисунком, который оставили под дождём. Она машинально помешивала ложечкой кофе, хотя напиток давно остыл, и взгляд её был устремлён куда-то сквозь мокрое стекло, сквозь этот унылый пейзаж, в какую-то другую реальность. Телефон в спальне зазвонил снова. Резкий, требовательный звук, от которого Лена всегда внутренне сжималась, даже когда аппарат принадлежал ей. Но этот был его. «Не смей трогать мои вещи» — правило, вбитое за полтора десятилетия так глубоко, что она не подошла бы к телефону даже под страхом смерти. Она просто замерла, прислушиваясь. Первый звонок стих, но через минуту раздался второй. — Лена! Иди сюда! Голос мужа был странным. Не привычно-начальственным, каким он отдавал распоряжения, а каким-то... потерянным. Так он звал её только однажды, десять лет назад, когда у него угнали машину. Она по