МАРИЯ МОЛЧАНОВА

Мой муж Дима умер в мае. Внезапно, глупо, нелепо. Сердечный приступ в тридцать пять лет. Всегда говорили, что они с его старшим братом Петром, который давно уехал на Север, были на одно лицо. Мир для меня раскололся на «до» и «после». «До» — это наш смех, наши планы, наш маленький дачный домик в посёлке Отрадное, который мы строили вместе. «После» — это пустота. Оглушительная, вязкая пустота, в которой я тонула. На девятый день после похорон я, обезумев от горя, вспомнила бабкины сказки. Про то, что если очень сильно любить, то можно «вымолить» душу у земли. Это был бред, языческий, тёмный. Но мне было всё равно. Ночью я пошла на кладбище. Я села у его свежей могилы и делала то, что велела память: поливала землю красным вином и до самого рассвета шептала его имя. Я не молилась. Я требовала. У земли, у ночи, у самого небытия. Я требовала вернуть мне его. Утром я вернулась домой, опустошённая и жалкая, посмеиваясь над своей глупостью. А через три дня он вернулся. Я сидела на крыльце, ког

Бабушка умерла тихо, во сне, в своей городской квартире. А мне по наследству досталась дача в поселке Мшистый Яр – старый щитовой домик, пропахший нафталином, сушеными травами и пылью десятилетий. Я не был там лет пятнадцать, с самого детства, и воспоминания о том времени были туманными, как утренний пар над рекой: липкие от ягод пальцы, царапины от малины на ногах и бабушкины сказки, тихие и жутковатые. Главной героиней этих сказок всегда была Лёка. Старая тряпичная кукла, которую, по словам бабушки, сшила еще её мать. Лёка жила в самом темном углу стенного чулана, за банками с вареньем и связками лука. Бабушка никогда не доставала её, но всегда говорила обо мне так, словно Лёка была полноправным членом семьи. «Пойду Лёке расскажу, что ты сегодня кашу не доел», или «Не шуми так, Лёку разбудишь». Я, будучи ребенком, побаивался этих упоминаний, представляя себе нечто зловещее, скрывающееся во тьме. Став старше, я, разумеется, списал всё на старческие причуды. И вот, спустя полтора десят

Мы с Максимом всегда мечтали о своем доме – старом, с историей, который можно было бы восстановить своими руками, вдохнуть в него новую жизнь. И вот, после долгих поисков, мы нашли его. В Староречье, крошечной, почти затерянной деревушке на берегу тихой, заросшей камышом реки. Дом был древний, почерневший от времени, с просевшей крышей и слепыми окнами, но что-то в его кривобоких стенах, в его запущенном саде, заросшем дикой малиной, притягивало, обещало уют и покой. Местные продали его за сущие копейки, с какой-то странной поспешностью и невнятными бормотаниями о том, что дом «нехороший», «со своей тайной». Нас это не испугало, скорее, наоборот, добавило романтики. Первые недели мы были полны энтузиазма. Расчищали завалы, выносили мусор, латали крышу. Дом медленно оживал под нашими руками. И вот однажды, когда мы добрались до чердака, нас ждала находка, от которой по спине пробежал холодок. Чердак был огромен, завален вековым хламом, старыми прялками, разбитыми горшками, какими-то пол

Мой Мишенька. Мое солнышко, мой смысл, мой крошечный, теплый комочек, ставший центром вселенной. Я до сих пор помню каждый изгиб его маленького тельца, каждую шелковистую ресничку, каждую беззубую, но такую искреннюю улыбку, которая заливала мой мир светом, ярче любого полуденного солнца. Первые месяцы его жизни… о, это было время, сотканное из первозданной, почти животной нежности, той самой, что связывает мать и дитя невидимыми, но абсолютно нерушимыми узами. Его сладкий, молочный запах – я готова была вдыхать его вечно, он был для меня дороже всех французских духов. Его тихий плач, его кряхтение во сне – это была самая важная, самая трогательная музыка на свете. Я жила им, каждым его вздохом, каждым движением, и искренне не понимала, как вообще могла существовать, как могла дышать до его появления. Все началось так предательски незаметно, так буднично, что я, замотанная новыми заботами, и внимания поначалу не обратила. Мише было около полугода. Мы гуляли в старом, немного запущенном