МIGDRAL VERSP

Тихий человек Игорь не был плохим человеком. Он вообще не хотел ни с кем ссориться — тем более с Ларисой, которую помнил ещё смешной девчонкой с двумя косичками, когда они оба учились в одном классе городской школы номер семь. Тогда всё было иначе: уроки, перемены, запах столовского компота, записки, передаваемые по рядам, и то особенное чувство, когда случайно касаешься рукой руки того, кто тебе нравится, — будто через тебя проходит тихий электрический разряд, и ты весь день потом ходишь с глупой улыбкой, не в силах ни о чём другом думать. Но с самого их приезда в город что-то пошло не так. Они переехали осенью, когда деревья на проспекте стояли рыжие, будто выкрашенные чьей-то чужой рукой, а небо низко нависало над крышами, серое и влажное, словно простыня, которую забыли снять с верёвки. Квартира, которую они сняли, была маленькой и тёмной — окно выходило во двор, где сушилось бельё и постоянно лаял чей-то старый пёс. Но Игоря это не смущало. Он верил, что главное — это не стены и н

Алекс смотрел на закат. Он стоял на балконе двенадцатого этажа, оперевшись руками о холодный металлический поручень, и смотрел, как солнце медленно тонет за линией крыш. Воздух пах сентябрем — не тем резким, колючим сентябрем, который обрывает лето одним холодным утром, а тёплым, прощальным, словно лето решило напоследок обнять город мягкими руками. Где-то внизу гудели машины, кто-то кричал на ребёнка во дворе, играла музыка из открытого окна третьего этажа — обычный вечер обычного спального района. Ничего особенного. В его глазах была грусть. Не та грусть, которая приходит, когда случается что-то плохое. Не та, от которой хочется разбить кулаком стену или заорать в пустую комнату. Эта была тише. Глубже. Она жила где-то под рёбрами, тяжёлым, тёплым комком, и Алекс давно уже перестал бороться с ней. Он просто носил её в себе, как носят старый шрам — привычно касаешься пальцами и помнишь, как было получено. А вроде со здоровьем всё нормально. Вот уже три года он ходит в зал по вторникам

Бетон стонал под ударом. Не трещал, не хрустел, а именно стонал — низко, надрывно, будто помнил все пятьдесят лет, что лежал здесь, под ногами, и не собирался сдаваться какому-то перфоратору. Андрюха вдавливал бур в пол, и от вибрации у него перед глазами плясали цветные пятна, зубы стискивались сами собой, а в висках стучало так, будто кто-то бил маленьким молотком изнутри. Ещё минута такой тряски — и глаза просто выскользнут из орбит. Он знал это ощущение. Уже, по его рассказам, попадались такие тяжелые работы. Каждый раз казалось: вот-вот. Но каждый раз глаза оставались на месте. Просто потом весь вечер виделся как через мутное стекло. Алекс стоял рядом, нагибался, подхватывал куски отбитого бетона и кидал их в мешок. Старый бетон не крошился, как нынешний. Нынешний — ударил раз, и он осыпается, как сухой песок, потому что нет в нём того ГОСТа, нет той совести, что была заложена в каждую марку пятьдесят лет назад. Этот же — ломался неохотно, кусками по пять, семь, десять кило. А нек

На улице осень. Ветер играет с листьями, облаками, запахом мокрых деревьев — со всем, до чего может дотянуться, будто озорной мальчишка, которому некуда девать энергию. Жёлтые листья кружатся, падают и снова взлетают, будто не могут решить: оставаться или лететь дальше. И небо низкое, серое, с белёсыми прорехами, сквозь которые иногда проглядывает бледное солнце — виноватое и слабое, словно извиняется, что не может согреть. — Я пришёл, мама. Стою на том же месте. Земля под ногами мягкая, влажная — осень пропитала её, как губку, и ботинки слегка утопают, будто земля тоже хочет удержать меня здесь, не пускать обратно. Я молодой. Мне тридцать два. Одет хорошо: куртка тёмно-синяя, непромокаемая, на молнии. Шарф ты вязала такой, помнишь? Нет, ты уже не помнишь ничего. Но шарф всё ещё пахнет тобой. Я знаю, что это невозможно — любой запах выветривается за месяц. Но я чувствую. Может, мне кажется. Может, сердце придумывает то, что хочет чувствовать. Пусть. Я не хочу спорить с сердцем — оно и

Дядя Василий Никифорович ел за столом под орехом. Стол был старый, дубовый — ещё до войны сколоченный, из досок, которые кое-где потемнели от времени, а кое-где посветлели, потому что солнце и дождь стирают всё, к чему прикасаются годами. Ножки у стола были неровные — одна короче, и под неё Василий Никифорович когда-то подложил плоский камень, найденный у дороги. Камень прижился, оброс мхом, и теперь казалось, что стол растёт из земли, как само дерево, под которым стоит. Орех тоже был старый. Огромный, с тёмным стволом, в трещинах и морщинах, как лицо человека, который прожил долго и многое повидал. Ветви раскинулись так широко, что накрывали половину двора, и под ними всегда было прохладно, даже в полдень, когда воздух дрожал от жары и полынь пахла так горько, что сводило скулы, а невидимые насекомые спорили в траве о чём-то своём, невыносимо важном. А сейчас был сентябрь, и орех уже сбросил часть листьев — они лежали на земле, бурые, скрученные, пахнущие горечью и сыростью, — и те, ч