Лариса Шутова (нестерова)

— Шарик! Ах ты ж, разбойник! Опять чего-то из леса приволок? Баба Нюра стояла на крыльце, вытирая руки о передник. Утро было майское, тёплое. В палисаднике цвела сирень. Над огородом гудели пчёлы. Шарик бежал через огород от леса. Рыжий, лохматый, с белым пятном на морде и одним ухом торчком, другим висячим. Дворняга дворнягой. Но умный, как человек. Он нёс что-то в зубах. Осторожно, бережно. Как носят яйца. Добежал до крыльца. Положил ношу к ногам хозяйки. Сел. Завилял хвостом. И посмотрел на неё с такой гордостью, будто принёс золото. Баба Нюра наклонилась. Надела очки, которые висели на верёвочке на шее. На ступеньке крыльца лежал котёнок. Пушистый, серовато-рыжий, в тёмных пятнышках. С огромными лапами и смешными кисточками на ушах. Глаза голубые, мутные. Он пищал. Тоненько, жалобно, будто плакал. — Батюшки, — сказала баба Нюра. — Котёнок. Да где ж ты его взял, Шарик? Шарик гавкнул. Посмотрел на лес. Снова на котёнка. — В лесу, что ли? — Баба Нюра покачала головой. — Видать, броси

На влажном песке у лесного ручья Тихон увидел странные следы: рядом с отпечатками овечьих копыт тянулись маленькие волчьи лапы. Он присел, осмотрел берег. Ни примятой травы, ни следов борьбы. Будто овца и несколько волчат прошли здесь вместе. Старый пастух узнал следы Зорьки — овцы, которую ещё весной хозяин фермы увёл в лес, а вернулся один. На вопрос, где она, Мирон коротко ответил, что больше не намерен её кормить. Тихон тогда промолчал. Теперь, глядя на песок, не мог понять, каким образом Зорька ещё жива и почему рядом с ней оказались волки. Ферма Мирона стояла за деревней у реки. Он разводил племенных овец, возил ягнят покупателям за сотни километров и умел по одному взгляду оценить молодняк. Только со старыми животными терпения у него было меньше, чем с неисправным трактором. Зорьку он купил молодой крепкой самкой. Она была широкогрудой, с тёмным пятнышком у правого уха. Тихон назвал её так за привычку первой выходить на утренний свет. За годы она принесла столько ягнят, что паст

— Мурзик, гляди-ка. Опять он пришёл. Третий вечер подряд. Кот на подоконнике приоткрыл один глаз, лениво посмотрел в окно и снова зажмурился. Ему было всё равно. А Прасковья Ильинична стояла у окна и не могла отвести взгляд. У крыльца, в сумерках, сидел пёс. Большой, лохматый, серо-рыжий. Шерсть свалялась клочьями, на боках налип снег. Уши висячие, морда широкая, с седыми бровями. Он сидел у нижней ступеньки и смотрел на дверь. Не лаял. Не скулил. Сидел и ждал. — Чей же ты такой? — пробормотала Прасковья. — Не наш вроде. Наших я всех знаю. Ей было семьдесят восемь. Дом её стоял на самой окраине деревни Боровое, последним перед лесом. Муж Степан умер одиннадцать лет назад. Детей Бог не дал. Родня разъехалась. Осталась она одна, с котом Мурзиком и с фотографией мужа на комоде. Зимы в Боровом были долгие. Деревня пустела с каждым годом: молодые уезжали в город, старики умирали. Из сорока дворов жилых осталось двенадцать. Прасковья топила печь, ходила за водой к колонке, по средам ездила

Самый край старинного городка местные называли «рябиновым хутором» за небольшую рощицу рябин на улице возле последней остановки. Жителям улочки это даже нравилось, особенно они любили наблюдать ранней зимой стайки свиристелей, которые с музыкальным мелодичным звоном прилетали на их окраину, чтобы вдоволь полакомиться сладкой ягодой после первых морозцев. Самым старым был домик Ивана Николаевича, пенсионера семидесяти лет, который давно жил один, употреблял горькую, дымил самосадом, набивая табак в коричневую трубку. Дочка к Николаевичу приезжала редко из соседнего села: стеснялась отца, и только ругалась с ним из-за его образа жизни, а поделать уже ничего не могла. В эту раннюю зиму пригласил Иван своего соседа Егора, который был хорошим печником. - И что же ты так затянул с чисткой печки-то? – стал журить его сосед, - я ведь у тебя тут околею от холода. Мы давно в тепле, а ты за все годы так и не удосужился отопление смонтировать. Ведь газ природный, отчего бы не поставить котёл? Егор