Юрий Малышевский

Представьте Москву начала двадцатых: недавний голод, разруха — и вдруг витрины ломятся от икры, балыка и апельсинов. В центре этого пёстрого мира — поэт в цилиндре, читающий стихи в прокуренном подвале на Тверской. Что стояло на столах, за которыми кипела литературная жизнь той эпохи, и почему знаменитое кафе поэтов оказалось совсем не таким, как обещала его вывеска? Чтобы понять застолья богемы, надо почувствовать контраст эпохи. Ещё вчера страна пережила Гражданскую войну, карточки и убогие столовые, а в 1921 году грянул нэп — и Москва буквально преобразилась. Разрешение частной торговли сработало как прорыв плотины. Открылись магазины, пекарни, трактиры и рестораны, а прилавки завалило снедью, от которой отвыкли за годы разрухи. Югославский писатель Мирослав Крлежа, приехавший в 1925 году, был поражён увиденным. Центр Москвы он описывал как скопище хлеба, крымских фруктов, студня, икры, сыра, халвы, апельсинов, шоколада и рыбы — с осетрами в метр длиной и бочонками икры. После неско