Мёртвые соседи. Никогда не забуду ту ночь, когда мы оказались в заброшенной деревне. Всё случилось в конце осени, когда дни уже короткие, а ночи холодные и беспросветно тёмные. Мы с моим другом Максимом возвращались из продолжительной поездки на стареньком внедорожнике. Свернув не туда на просёлочной дороге и заблудившись в лесных дебрях, мы уже начали беспокоиться, что не найдём обратного пути до наступления темноты. Дорога становилась всё уже, пока наконец не пропала среди деревьев. Поваленный ствол перекрыл путь, и дальше можно было пройти только пешком. Вокруг нас стоял еловый лес, который в сгущающихся сумерках выглядел угрожающе. Верхушки деревьев качались на ветру, издавая глухой шорох. Мы обменялись тревожными взглядами. Оставаться ночевать посреди глухого леса не хотелось, да и в машине бензина почти не осталось. Решив идти вперёд пешком, мы надеялись выйти к жилью или хотя бы к шоссе. Через некоторое время между деревьями замаячили тёмные силуэты строений. Мы вышли к окраине деревни, затерянной в лесу. Сначала это показалось спасением: дома означали людей, тепло и, возможно, помощь. Но чем ближе мы подходили, тем явственнее ощущалось неладное. Деревня выглядела заброшенной. Никаких огней в окнах, никаких звуков тракторов или голосов жителей — только завывание ветра между ветхих изб. Мы прошли по пустой улице, стараясь не обращать внимания на растущее чувство тревоги. Деревянные домики с покосившимися крышами стояли по обе стороны дороги. Калитки некоторых дворов скрипели, раскачиваясь, хотя ветра почти не чувствовалось. Казалось, что кто-то недавно прошёл здесь, задев их, или будто невидимые руки покачивали их в такт шагам. Под ногами хрустели опавшие листья и валялись старые ветки. Воздух пахнул сыростью и прелой древесиной. В первом же дворе мы остановились. Дверь избушки висела открытой настежь, как если бы хозяева выбежали в спешке и не закрыли её. Внутри сгущалась темнота, но в сумерках удалось разглядеть силуэт старого стола и перевёрнутый стул. Сердце заныло от гнетущей тишины этого места. Максим тихо окликнул: «Есть здесь кто-нибудь?» — но ответом нам была лишь тишина да шелест листьев. Сумерки стремительно переходили в ночь. Стало холоднее. Мы решили переждать ночь в одном из домов, чтобы с рассветом разобраться, куда ехать дальше. Выбрали дом попрочнее, с относительно целой крышей и закрытыми окнами, чтобы ветер не задувал внутрь. Подойдя к крыльцу, я заметил на пыльном пороге слабые следы — как будто кто-то босой ногой ступил в пыль совсем недавно. Сердце екнуло, но я прогнал пугающие мысли, решив, что это, вероятно, наши собственные следы выглядят так странно в сумерках. Мы вошли внутрь, стараясь не скрипеть рассохшимися половицами. В нос ударил запах пыли и чего-то затхлого — может быть, старого белья или давно потухшей печи. При свете фонарика мы осмотрелись. Комната была небольшая, с низким потолком. В углу виднелась русская печь с проломленной боковой стенкой. По стенам висели выцветшие фотографии в рамках. Я поднял луч фонаря на одну из них: на нас смотрели улыбающиеся лица семьи — мужик в рубахе, женщина в платке и трое ребятишек. От этого приветливого момента, застывшего на потускневшей фотографии, мне стало не по себе — ведь сейчас дом пуст и мёртв, а вся семья на фото, вероятно, давно умерла или пропала. Мы устроились на полу, постелив свои спальные мешки, и попытались согреться. Я развёл небольшой костерок в печи из щепок и старых поленьев, найденных подле печки. Огонь едва горел, но давал чуть-чуть тепла и мигающий свет, бросавший дрожащие тени на стены. Максим сидел, привалившись спиной к стене, и нерешительно произнёс: «Место какое-то... не нравится мне. Слышишь что-нибудь?» Я прислушался. Сквозь треск наших дров и завывание ветра за стенами доносился едва уловимый звук — будто половица скрипнула где-то вдали, в другой части дома или на крыльце. Я поднялся, направляя фонарь в сторону темнеющего дверного проёма, ведущего, по-видимому, в сени. Шаги — совсем лёгкие — послышались уже отчётливее, прямо возле входной двери. Будто кто-то крадётся. «Кто там?» — громко спросил я, стараясь придать голосу твёрдости. В ответ — лишь эхо моего возгласа. Я перевёл дух, обернулся к Максу и пожал плечами. Возможно, старая древесина сама по себе издаёт звуки, остывая после дневного тепла. Мы постарались успокоиться. Однако ощущение чужого взгляда на затылке не проходило. Чтобы отвлечься, мы завели тихий разговор, стараясь не смотреть на чёрные оконные проёмы. Максим вспомнил истории о деревнях-призраках, о которых слышал в Интернете. Я усмехнулся, хотя сердце екнуло: похожая ситуация происходила прямо сейчас с нами. В шутливом тоне я ответил, что нам просто не повезло заблудиться, и что утром всё покажется не таким страшным. Но голос мой звучал напряжённо. Через некоторое время мы угомонились и попытались уснуть, поочерёдно дежуря у затухавшего костра. За окном стояла кромешная тьма, изредка прерываемая порывами ветра. В один из таких моментов мне почудилось, что сквозь вой ветра я различил протяжный стон, доносившийся словно бы со стороны улицы. Я насторожился и прислушался сильнее. Казалось, что где-то в дальнем конце деревни слышится тихий плач или стон нескольких голосов сразу. Прислушиваясь, я не заметил, как тьма за окном стала чуть менее плотной — начинался рассвет. Ночь прошла без происшествий, если не считать этих странных звуков, которые, впрочем, могли оказаться игрой моего воображения. На бледном рассветном свету деревня казалась менее пугающей, хотя и по-прежнему безжизненной. Дом, в котором мы ночевали, открылся нашему взгляду во всех подробностях. Пыльные полки, потрескавшиеся стены, паутина в углах — всё говорило о том, что жильё покинуто давным-давно. Я посмотрел на те самые фотографии на стене. Лица были такими счастливыми... Странно думать, что стало с этими людьми. Мы решили осмотреть деревню днём, надеясь найти хоть какие-то следы её обитателей или телефон, чтобы вызвать помощь. Сотовой связи в этой глуши не было — телефон показывал "нет сети". Максим предложил попробовать найти колодец или ручей, чтобы пополнить запасы воды, и заодно разведать окрестности. Я согласился, ощущая себя куда увереннее при дневном свете. Мы вышли на улицу. Холодное утреннее солнце тускло пробивалось сквозь низкие серые облака. Деревня состояла примерно из десятка домов, многие из них полуразрушены. Где-то зияли провалившиеся крыши, где-то обвалилась стена. Во дворах буйно разрослись бурьян и крапива. Мы шли медленно, перекликаясь, чтобы чувствовать себя не так одиноко среди мёртвой тишины. Всё вокруг было неестественно тихо: ни пения птиц, ни далёкого лая собак — будто сама природа вымерла вместе с людьми. Посреди деревни мы обнаружили колодец с гнилым журавлём. Ведро давно исчезло, но вода на дне поблёскивала. Мы решили не рисковать пить её без кипячения. Рядом с колодцем на столбе мы заметили вывеску с названием деревни. Полустёртые буквы гласили: "Надеждино". Ироничное название для этого безнадёжного места, подумал я. Обойдя несколько дворов, мы постепенно начали понимать, что деревня заброшена внезапно. На одном из дворов на верёвке висели истлевшие лоскуты, когда-то бывшие одеждой, словно хозяева оставили бельё сохнуть и так и не вернулись за ним. У другого дома калитка была сорвана, на тропинке валялись детские игрушки, наполовину вросшие в землю. Я нагнулся и поднял пыльного тряпичного мишку с оторванной пуговицей-глазом. Картина представилась жуткая: будто дети играли, да вдруг пропали, бросив всё. Мне стало не по себе от этих мыслей, и я поспешил догнать Максима, ушедшего чуть вперёд. Максим стоял возле крайнего дома и внимательно рассматривал что-то на стене. Подойдя ближе, я увидел на выцветшей деревянной стене глубоко вырезанные символы или буквы. Это были странные знаки, похожие на древнюю вязь или руны. Они располагались вокруг оконного проёма, как орнамент. «Что за диковина…», — пробормотал Максим, проведя пальцами по резьбе. Древесина вокруг символов была обуглена, словно их выжгли каленым железом. Меня передёрнуло от странной энергетики, будто стена всё ещё хранила отпечаток чьей-то злобы или боли. Мы не сумели понять значение надписей, но они явно не были случайными царапинами. Может, кто-то пытался защититься от зла или, наоборот, накликать беду? Эта мысль заставила меня отдёрнуть Макса: «Не трогай, мало ли что». Он пожал плечами, но отступил от странного дома. Продолжая осмотр, мы наткнулись на здание, выглядевшее как сельский клуб или большой сарай. Дверь его была приоткрыта. Внутри оказалось просторное помещение со сценой и рядами полуразрушенных скамеек. На стенах висели обрывки афиш советских времён. Судя по ним, когда-то здесь проводились собрания и вечера отдыха. Теперь же в углу валялись сгнившие декорации, а пол был усеян обломками досок и мусором. Я заметил нечто странное: посреди пола, где свободно от мусора, виднелись тёмные пятна неправильной формы. Первой мыслью было — засохшая кровь. Подойдя ближе, я убедился, что древесина пола потемнела на больших участках, и эти пятна вели к сцене. Сердце забилось чаще. Максим тоже понял, на что смотрю, и тихо выругался. Картина складывалась зловещая — словно тут случилась трагедия. За сценой нашлась дверь в небольшую комнатку — вероятно, бывшую кладовую или гримёрную. Дверь была заперта на щеколду изнутри, которую мы с усилием сдвинули. В нос ударил тяжёлый запах плесени и чего-то отвратительного — сладковато-гнилостного. Я зажал нос рукавом, чувствуя подступающую тошноту. В тусклом свете фонаря мы увидели то, от чего холод пробежал по коже: в углу комнаты лежали два человеческих скелета, почти целиком оголенные от плоти. Одежда истлела, от людей остались лишь кости, местами покрытые бурым налётом. Максим выдохнул сквозь зубы: «Чёрт...». Мы стояли в ступоре, глядя на безмолвные останки. Одни кости были поменьше — скорее всего, принадлежали ребёнку, другие — взрослому. Я отметил про себя, что они лежат, прижавшись друг к другу, словно взрослый пытался закрыть ребёнка собой. Эта сцена наполнила меня ужасом и тоской одновременно. Что же случилось в этом забытом Богом месте? На полу возле скелетов лежала искрошившаяся от времени тетрадь в грязном потёкшем переплёте. Я осторожно поднял её дрожащими руками. Это оказался дневник или записки. Страницы отсырели, чернила местами расплылись, но некоторые фрагменты можно было разобрать. Мы с Максом склонились над записями, жадно выхватывая знакомые буквы в луче фонаря. Там было написано от лица некой женщины: "…не выходили из дома уже три дня. Ночью они приходят… слышны шаги по улице, скрип половиц у дверей… соседи исчезают один за другим… осталось нас четверо…". Далее чернила потёкшими линиями практически не читались, лишь урывками: "…Петя пропал вечером… кровавые следы к клубу… проклятье… бежать нельзя…". На последней сохранившейся странице рукой, ведшей перо в предсмертной судороге, было выведено крупно и неровно: "Они вернулись из тьмы... Все мертвы. Все мертвы. Прости нас, Господи." Мурашки побежали по коже. Мы обменялись с Максимом ошеломлёнными взглядами. Записка местной жительницы проясняла одно: деревню постигла какая-то жуткая участь. Люди пропадали ночью, шаги и скрипы, про которые она писала, мы и сами слышали. Сердце сжалось от мысли, что две из этих пропавших фигур — вот они, лежат перед нами в виде скелетов. И, судя по дневнику, больше никто не спасся. Накатившая жуть мгновенно прогнала остатки сонливости и усталости. Мы понимали, что оставаться здесь нельзя ни в коем случае до наступления темноты. Охваченные паникой, мы выскочили из клуба, пытаясь не смотреть на тёмные пятна на полу. Снаружи пасмурное небо давило серой пеленой. Нужно было как можно скорее возвращаться к машине и уезжать прочь из этого проклятого места. Мы заспешили обратно по дороге, которой пришли ночью. Однако, пройдя через всю деревню к опушке леса, мы в смятении остановились. Тропинка, по которой мы выходили к деревне, словно исчезла. Мы тщетно искали ориентир — тот поваленный ствол или просвет между деревьями, откуда вышли. Лесная чаща теперь казалась непролазной стеной вокруг деревни. Можно было поклясться, что мы шли правильным путём, но вокруг нас были только высокие, тесно сросшиеся деревья. Ни малейшего следа нашей ночной дороги. Максим выругался и, разозлившись от ужаса и бессилия, бросился в заросли елей, пытаясь найти хоть какое-то пространство между стволами. Я побежал следом. Ветки хлестали по лицу, колючий ельник цеплял одежду. Мы пробирались всё дальше, но через несколько минут с ужасом обнаружили, что снова стоим на окраине деревни, только с другой стороны, у забора какого-то огорода. Нас словно незримо разворачивало назад. Переглянувшись, мы поняли, что выбраться прямиком через лес не получится. Оставалась надежда на машину — возможно, если тронуться по тому же направлению, откуда мы вчера пришли, мы найдём путь. Мы поспешно двинулись к месту, где по нашим прикидкам должна была остаться машина. Когда мы добрались до того места на дороге, где был поваленный ствол, перед нами предстала новая нелепая картина. Машины не было. Та самая преграда — огромный упавший ствол — тоже исчезла, будто её и не существовало. Дорога, по которой мы вчера ехали, теперь простиралась дальше в лес, извиваясь и теряясь среди деревьев. Не веря глазам, я прошёл вперёд по этому пути. Через пару сотен метров, за поворотом, меня ждал ещё один удар: дорога обрывалась у старого полуразрушенного моста через ручей, а за ним болото. Ни следов машины, ни наших вчерашних колёсных следов — ничего. Будто мы прибыли сюда вовсе не на автомобиле, а сами не помним как. Максим схватил меня за плечо, его глаза были полны ужаса. Он прокричал надтреснутым голосом: «Этого не может быть! Гдe машина, Саша? Мы с ума сходим?» Я молчал, потому что объяснений не было. Реальность будто трещала по швам. Наша единственная надежда на спасение — автомобиль — исчезла вместе с дорогой, по которой мы приехали. Нас как будто заманили сюда и теперь выпустить не собирались. Безумная мысль мелькнула в голове: а что, если мы вообще никогда не выберемся? Я прогнал её, стараясь взять себя в руки ради нас обоих. «Давай вернёмся в деревню, соберём вещи, возьмём еду, воду — и попробуем пойти по дороге на другую сторону, вдруг там найдется выход к людям», — предложил я, с трудом сохраняя спокойствие в голосе. Максим, вытирая дрожащими руками пот со лба, кивнул. Мы быстрым шагом направились обратно в центр деревни. Всё вокруг было тихо, лишь наши шаги да тяжёлое дыхание нарушали тишину. Мы зашли в тот дом, где ночевали, чтобы забрать рюкзаки. Вещи лежали на месте. Я сунул дневник несчастной женщины себе в карман — почему-то мне казалось важным не бросать его. Взяв флягу с остатками воды и кусок хлеба, мы вышли прочь, больше не желая оставаться под крышей ни одного из этих домов. Дорога, шедшая через деревню, уходила в противоположном направлении от того, где исчезла наша машина. Возможно, в паре километров отсюда она выведет к трассе или другой деревне. Это был наш последний шанс. Мы почти бежали, подгоняемые нарастающей тревогой — солнце уже клонилось к горизонту, день подходил к концу. Проходя мимо покосившихся домов, я краем глаза заметил некое движение за одним из окон. Я остановился как вкопанный. В окне одного из уцелевших домов мелькнула бледная фигура. Словно человек быстро отпрянул вглубь комнаты, когда я посмотрел. Сердце ухнуло в груди. «Макс, стой... Мне показалось, там кто-то есть», — прошептал я, указывая на нужный дом. Мы настороженно приблизились. Дверь того дома была приоткрыта. Внутри царила тень. Я поднял руку, приветственно и нервно: «Эй! Мы не причиним вреда! Мы заблудились... Вы можете нам помочь?» Голос звучал жалко и охрипло. Ответа не последовало. Лишь где-то внутри тихо скрипнула половица. Максим выругался шёпотом: ему, кажется, уже не терпелось убраться подальше. Я тоже чувствовал, как страх сжимает горло, но мысль о возможном живом человеке перевесила. Если здесь остался хоть один обитатель, он мог бы знать выход. Я шагнул через порог, и половица громко скрипнула под ногой. Внутри пахло сыростью и ещё чем-то — едва уловимым запахом гари. Комната, куда мы вошли, была пуста, лишь в углу громоздилась рухлядь: старый буфет и обломки стула. Максим остался на улице, освещая фонариком мне спину. Я прошёл чуть дальше по комнате. В углу темнел дверной проём во вторую половину дома. Именно оттуда, казалось, только что отпрянула фигура. Сердце гулко стучало. Я медленно приблизился к проёму и заглянул внутрь. В тусклом свете фонаря танцевали тени. Пусто... Нет, в дальнем углу я различил нечто — очертания человека? Я прищурился. Там, на полу, сидела фигура женщины. На ней было старое платье, волосы растрёпаны. Она сидела спиной ко мне, склонясь над чем-то. В груди похолодело. «Э-э... здравствуйте...» — выдавил я. Фигура дёрнулась, словно вздрогнув от звука, но не обернулась. Я сделал осторожный шаг внутрь второй комнаты. Луч фонарика скользнул по полу. Под ногами хрустнуло что-то, и я опустил взгляд: это была обгоревшая кукла, раскрошившаяся под моим ботинком. В нос ударил резкий запах гари, словно тлеющих углей, хотя очевидного огня не было видно. Женщина в углу внезапно медленно повернула ко мне голову. Я замер, освещая фонарём её лицо. То, что я увидел, заставило меня задохнуться от ужаса. Лицо женщины было мертвенно-бледным, с пустыми чёрными впадинами на месте глаз. Губы растянулись в неестественной ухмылке. Она смотрела прямо на меня невидящими провалами глазниц. Я услышал шорох сзади — возможно, Максим зашёл следом, привлечённый моим резким вздохом. В ту же секунду женщина поднялась на ноги рывком, издав утробный хрип. Я отшатнулся, а она, неестественно выгибаясь, двинулась ко мне. Её ноги словно не ступали по полу — она скользила, наклоняясь под жутким углом. Из горла вырывалось булькающее шипение. Меня парализовало от ужаса. «Бежим!» — вскрикнул Максим, схватив меня за руку. Он вытащил меня обратно через комнату к выходу. Женщина двинулась быстрее, буквально бросаясь в нашу сторону, её бледное лицо исказилось в злобной гримасе. Мы выскочили на улицу, едва не кубарем скатившись с крыльца. В следующее мгновение дверь дома с громким стуком захлопнулась сама собой, чуть не ударив Макса по спине. Мы пулей неслись по улице, не разбирая дороги. Ветер раскачивал деревья, серое небо темнело на глазах. Я услышал позади протяжный женский визг, переходящий в смех, от которого волосы встали дыбом. Казалось, весь воздух наполнился злобной насмешкой. Добежав до конца деревни, мы вывалились на ту самую дорогу, ведущую прочь. В груди кололо от бешеного бега. Максим оглянулся, задыхаясь. Он посмотрел на меня широко раскрытыми глазами — в них стоял немой вопрос: что это было? У нас обоих дрожали руки, и холодный пот катился по спине. Происходящее не укладывалось в голове. От заброшенных домов нас отделяло метров тридцать пустыря. Ни преследователей, ни странной женщины видно не было. Однако я ощущал, что за нами наблюдают десятки невидимых глаз из каждого темнеющего окна. Максим первым опомнился и рванул меня вперёд: «Быстрей, по дороге!» Мы побежали прочь от деревни по грунтовке, которая тонула во мраке впереди. Я старался не оглядываться, в страхе ожидая, что вот-вот увижу прямо за спиной бледное лицо без глаз. Ветки деревьев по обе стороны дороги переплетались над нами, образуя туннель из темноты. Минут через пять изнуряющего бега я заметил впереди мерцающий огонёк. Тусклый, желтоватый свет то появлялся, то пропадал меж стволов. «Смотри, там свет!» — выдохнул Максим. У нас вспыхнула надежда: может, впереди жильё или машина. Максим, у которого сил оставалось больше, бросился вперёд, не дожидаясь меня. «Эй, подожди!» — крикнул я, стараясь не отстать. Огонёк впереди становился ярче. Казалось, это фонарь или лампа возле дома. Я слышал, как Максим, чуть не плача от облегчения, кричит вперёд: «Эй! Помогите нам!». Его силуэт почти скрылся в темноте впереди вместе с убегающей дорогой. Через несколько секунд я потерял его из виду за поворотом. Я тоже закричал, называя имя друга, и прибавил ходу. Сердце готово было выскочить из груди, но уже не столько от бега, сколько от ужаса: впереди вдруг воцарилась мёртвая тишина. Не стало слышно ни шагов Максима, ни его криков. Я вылетел на поворот, тяжело дыша. Вокруг стояла кромешная мгла, лишь вдали между деревьями всё ещё мерцал тот самый огонь. Но ни Максима, ни кого-либо ещё не было видно. Дорога впереди была пустынна. Я окликнул друга снова: в ответ только эхо и шёпот ветра. Пошатываясь от усталости и ужаса, я двинулся на свет, который манил впереди, как призрак надежды. Подойдя ближе, я понял, что источник света — старый фонарь, висящий на крыльце покосившегося домика у дороги. Огоньки пламени плясали внутри керосиновой лампы, как будто она была зажжена совсем недавно. Невдалеке чернела сама деревня — та самая, от которой мы бежали. Я ощутил леденящий страх: нас обвели кругом, и дорога привела обратно к началу деревни, только с другого конца. Огонёк, за которым так стремительно бросился Максим, висел сейчас, покачиваясь, над крыльцом дома с выбитыми окнами, пустого, как и другие. Я медленно осознал, что остался один посреди проклятой деревни. Максим исчез. Никогда ещё я не ощущал такой пугающей пустоты вокруг и отчаяния внутри. Его последней надеждой был этот свет, оказавшийся ложной приманкой. Горло сдавило рыдание, но я заставил себя не впадать в панику полностью. Нужно было найти друга. Возможно, он где-то рядом, просто потерялся или... или что-то схватило его во тьме. От этой мысли меня едва не вырвало. Я напряг слух, надеясь услышать хоть звук шагов или крик, но вокруг стояла звенящая пустота. Подойдя к дому с фонарём, я осторожно коснулся ещё тёплого стекла лампы. Кто-то зажёг её для нас... или для меня. Внутри холодом разливался ужас от понимания, что за всем происходящим стоят не просто случайности. "Мёртвые соседи", — всплыло в памяти из дневника. Те, кто вернулись из тьмы. Похоже, они всё ещё здесь и не любят непрошеных гостей. Я сорвал фонарь с крючка, крепко зажав его дрожащей рукой. Теперь хотя бы у меня был свет, не зависящий от разряжающегося фонарика. Шипящее пламя слегка успокаивало, напоминая о чём-то реальном среди этого кошмара. Я решил вернуться в деревню и обыскать её в поисках Максима. Может быть, ему удалось вырваться и он прячется. Оставлять его я не мог. Я брёл по главной улице деревни, высоко подняв фонарь. Пламя трепетало на ветру, выхватывая из темноты то покосившийся забор, то силуэт колодца. Каждый дом, мимо которого я проходил, смотрел пустыми окнами, словно глазницами черепа. Мне чудилось, будто за каждым из них кто-то стоит и провожает меня взглядом. Внезапно ночную тишину разорвал крик. Я вздрогнул. Это был голос Максима! Он кричал от боли или ужаса, звал на помощь. Звук доносился откуда-то впереди и немного справа. Я бросился на бег, позабыв об осторожности. «Максим! Я иду!» — закричал я, надеясь, что он услышит. Кричать в ответ он перестал, но я продолжал слышать отголоски стона. Огонь фонаря выхватывал из тьмы дорогу под ногами. Я бежал мимо знакомого колодца, мимо дома с вырезанными символами на стенах. Крик доносился снова — теперь яснее, прямо по курсу. Это было здание клуба. Из приоткрытых дверей клубного сарая лился слабый красноватый отблеск, словно внутри горел огонь. Сердце сжалось: неужели Максим там? Подбежав к входу, я замер на миг в нерешительности. За дверью слышалось какое-то шевеление, приглушённые голоса — будто толпа людей говорила шёпотом. Меня накрыла волна жуткого дежавю: точно так же, наверно, в ту последнюю ночь жители собирались тут, загнанные страхом. Я прижал ладонь ко входной двери и медленно толкнул её. Картина, открывшаяся внутри, заставила меня усомниться в собственном разуме. Вместо пустого пыльного зала, который мы видели днём, я увидел помещение, полное людей. Точнее, силуэты людей заполняли зал — полупрозрачные, колеблющиеся в воздухе, как отражения в воде. Они были одеты в старомодную деревенскую одежду, многие держали в руках факелы или лампы, отсвет которых придавал красноватое сияние сцене и стенам. Их лица были неразличимы в сумраке, но я слышал множество шепчущих голосов, сливающихся в угрожающий гул. Я застыл у порога, не смея войти, но и не в силах оторвать взгляд. Казалось, я провалился во времени и стал свидетелем последних минут жизни этой деревни. Фигуры с факелами окружали что-то в центре зала. Я всмотрелся: там, посреди толпы, стоял высокий человек с поднятыми руками. Его голос вдруг стал отчётливо различим сквозь хор шёпотов: он громко проклинал кого-то, выкрикивая злобные слова. Я уловил обрывки: "...навлекла беду... ведьма... все из-за тебя..." Толпа вторила ему гулким стоном. В центре, перед этим человеком, на коленях находилась женщина. Та самая, что они называли ведьмой? Она рыдала или смеялась — я не мог разобрать, но вдруг её голос разнёсся над толпой неожиданно мощно и чётко: "Вы все погибнете! Я проклинаю ваш род и эту землю! Мёртвые восстанут и заберут вас!" От этих слов толпа заколебалась, раздались возгласы ужаса и гнева. Высокий мужчина занёс над женщиной руку, в которой блеснул нож или топор. Послышался жуткий хруст и булькающий крик — удар обрушился на несчастную. Привидения вокруг зашевелились сильнее, голоса перешли в визг и вой. Я закрыл рот рукой, чтобы не закричать. Передо мной разыгрывалось настоящее кошмарное представление. Призраки словно не замечали моего присутствия. После расправы над женщиной сцена на миг расплылась, а затем картина изменилась. Теперь люди бросались врассыпную, слышались крики: "Они пришли! Спасайся!" Я увидел, как дверь клуба распахнулась и внутрь ворвались новые фигуры — чудовищные, искажённые. Тела, которые должны бы покоиться в могилах, но они шли, ломая кости и выворачивая суставы. Мёртвые соседи, восставшие из тьмы, о которых гласило то страшное послание. Бледные, обугленные фигуры с пустыми глазами набросились на живых. Началась неразбериха: призрачные люди кричали, пытались бежать, мёртвые хватали их, тащили на землю. Кто-то упал прямо у моих ног, и по полу расплылась тёмная лужа крови... Я моргнул — и видение исчезло. Зал вновь был пуст. Тусклый свет моего фонаря и лампы озарял лишь пыльный пол да сгнившие скамьи. Мне показалось, что в дальнем углу зала кто-то шевелится. Я приподнял лампу и направил туда свет. «Максим?!» — голос мой отозвался под сводами хриплым эхом. Там, прислонившись к стене у самой сцены, лежал мой друг. Он был бледен, глаза закрыты, на виске запёклась кровь. Я кинулся к нему, ставя фонарь на пол. «Макс, дружище, ты как?» — прошептал я, приподнимая его голову. Он застонал и медленно открыл глаза. Узнав меня, он всхлипнул от облегчения. «Живой... Саш, они... они окружили меня...» — прохрипел он едва слышно. «Тихо-тихо, я тебя вытащу», — торопливо зашептал я, пытаясь помочь ему подняться. Максим пытался встать, опираясь на меня. Казалось, обошлось без серьёзных травм, хотя он был сильно напуган и обессилен. Я подхватил фонарь и обнял Макса за талию, поддерживая его. Мы медленно двинулись к выходу из клуба. В голове пульсировала одна мысль: только бы успеть выбраться из деревни, пока они не появились снова. Однако стоило нам дойти до порога, как лампа в моей руке внезапно бешено замигала. Пламя затрепетало и почти погасло, словно задутое невидимым ветром. В тот же миг за нашими спинами раздался странный шум — скрежет и шарканье множества ног по полу. Отчаянный холод окатил меня. Не оборачиваясь, я понял: призрачная толпа вернулась, и на этот раз это были не бестелесные тени прошлого, а нечто иное, куда более зловещее. Мы бросились наружу, насколько позволяли силы. Максим хромал, и я почти тащил его. За спиной послышались голоса — хриплые, потусторонние: кто-то или что-то выкрикнуло наши имена, протяжно, с издёвкой: «Саша... Макси-и-им...» От этого звука ноги подкосились, сердце ухнуло в пятки. На улице было кромешно темно. Лишь тонкий лунный свет прорезал облака, да мой фонарь продолжал мигать, вырывая из ночи куски реальности. Мы метнулись прочь от клуба, обратно к дороге. Максим тяжело дышал, но молча усиливал шаг, понимая, что отрыв — вопрос жизни и смерти. Позади раздавалось всё более отчётливое шарканье — наши преследователи были близко. Вдруг Максим споткнулся и рухнул на колени, выбиваясь из последних сил. Я остановился, пытаясь его поднять. В тот же миг впереди, буквально в нескольких шагах перед нами, из темноты выплыла фигура. В мерцающем свете фонаря я увидел старика в поношенном армяке. Его лицо было серым и бескровным, глаз не различалось под тенью потрёпанной шляпы, но я ощущал его взгляд. Он перекосил рот в ухмылке, обнажив чёрные дёсны. Я отпрянул, нас от старика отделяло не больше пары метров. Сзади уже слышались близкие тяжёлые шаги — нас нагоняли другие. Старик шагнул вперёд, протягивая к нам костлявую руку. В ней поблёскивал ржавый серп. От него несло могильным холодом. Максим вскрикнул, увидев его. Я метнулся вперёд, встав между привидением и другом, инстинктивно размахивая фонарём, словно оружием. «Отстаньте!» — сорвался у меня крик, полный отчаяния. Старик хрипло захохотал в ответ. Из тьмы вокруг раздавались другие смешки и стоны — нас обступали со всех сторон. Сердце колотилось как бешеное. Я понимал, что это конец. Но бросить Макса не мог. Он пытался подняться, цепляясь за мою куртку. Старик неожиданно быстрым броском рванулся к нам. Я успел отклониться, и ржавый серп просвистел у самого моего лица. В воздухе потянуло смрадом гниющей плоти. «Беги!» — прохрипел Максим, внезапно толкая меня вперёд. От неожиданности я отпустил его руку. Друг с усилием поднялся на ноги и, шатаясь, двинулся в сторону от меня, привлекая внимание старика. «Эй, мразь! Сюда смотри!» — выкрикнул он с надрывом, размахивая руками. Старый призрак хищно зарычал и бросился к Максиму. Тот повернулся и бросился бежать прочь по боковой улочке, уводя преследователя за собой. Я застыл на мгновение, раздираемый дилеммой: броситься за другом или воспользоваться шансом. Вокруг сквозь деревья я видел приближающиеся тени — ещё призраки спешили к месту событий. Стиснув зубы от боли и отчаяния, я помчался вперёд по главной дороге. Слёзы текли по щекам — я понимал, что, возможно, вижу Макса в последний раз, и его жертва не должна пропасть зря. Где-то позади, из глубины деревни, раздался предсмертный крик — короткий, полный боли, — и мгновенно оборвался. Я дёрнулся, осознав, что это кричал Максим. От ужаса и ярости потемнело в глазах, но я заставил себя не останавливаться и бежать дальше. Я выбежал на околицу деревни, туда, где днём безуспешно искал дорогу к спасению. Впереди смутно белела просека между деревьями. Неужели выход? Собрав последние силы, я устремился туда. Но не пробежал и десятка метров, как вдруг понял, что прямо передо мной, шагах в двадцати, выстраиваются фигуры. Одна за другой они выходили из темноты, перекрывая путь. Женщина в старом платке, держа за руку маленькую девочку с пустыми глазницами; рядом с ними скалилась безглазая сущность в обгоревшем платье — та самая, что я видел в одном из домов; высокий бородатый мужик с топором на плече, рот его разорван в оскале; и ещё, и ещё... Целая вереница мёртвых соседей сомкнула кольцо передо мной. Я резко затормозил и попятился, но сзади уже хрустели шаги — меня нагоняла другая часть этой чудовищной процессии. Я оказался окружён. Пламя фонаря окончательно погасло, погрузив всё вокруг в полумрак. Холод пробирал до костей. Со всех сторон на меня надвигалась смерть в обличье этих призраков. Меня охватила паника, как зверя, загнанного в угол. Я вертелся, выставив вперёд бесполезный уже фонарь, словно это могло меня защитить. Шепотки и тихое жуткое хихиканье доносились из тьмы вокруг. Вперёд вышел тот высокий мужчина с топором. Он остановился в паре шагов, и я различил его пустые глазницы и обвисшую кожу на щеке. Из горла его вырвался шепот, отчётливо сложившийся в слова: «Не уйдёшь… останешься с нами… сосед…» От последнего слова у меня перехватило дух. В следующее мгновение чьи-то руки мёртвой хваткой вцепились мне в плечи сзади. Леденящий холод пронзил тело. Я закричал от боли и ужаса — пальцы, подобные когтям, вдавливались в плоть. Я почувствовал, как ноги подкашиваются. Перед глазами замелькали тени. Кто-то ещё схватил меня за локоть, за шею... Хриплые голоса шептали: «С нами... навсегда...» Я пытался вырваться, кричал, звал Максима, но голос сорвался и затих. Меня повалили на холодную землю. Перед лицом плыли смутные силуэты. Я ощущал, как холод просачивается внутрь, замораживая кровь, останавливая сердце. Сознание меркло. Последнее, что я услышал — это низкий протяжный голос, бормочущий у самого моего уха: «Теперь ты один из нас...» Тьма накрыла меня. В бездне последнего мгновения я понял, что никогда больше не увижу света. Мне не суждено выбраться из этой деревни. Ни солнечного рассвета, ни родных голосов — отныне для меня существует лишь вечная ночь и зловещие шёпоты. Я остаюсь здесь навеки, среди мёртвых соседей. Дмитрий RAY
    2 комментария
    5 классов
    У чёрта на куличках. Сон, как и утро, пришёл незаметно. Иван не помнил, как закрыл глаза, не помнил, как провалился в это вязкое, серое пространство. Он стоял по колено в густом тумане. Ветер не дул, звуков не было — даже собственные шаги звучали глухо, будто он ступал по вате. Всё вокруг было неестественно ровным: плоская земля, плоское небо, ни горизонта, ни солнца. Только серость, плотная и тёплая, как чужое дыхание прямо в лицо. Он шёл. Не знал, куда и зачем, но ноги несли вперёд. Иногда ему казалось, что в тумане есть кто-то ещё. Вдали — тень. Или человек. Или просто причуда света. Он кричал — и слышал свой голос глухо, как будто говорил в железную коробку. Никто не отвечал. Прошло пять минут или пять часов — Иван не знал. Время здесь не имело значения. Он просто шёл. Иногда звал кого-то по имени. Иногда пробовал проснуться — щипал себя, зажмуривался, падал на колени. Безрезультатно. Сон держал его крепко. Он начал забывать, кто он. Знал имя — Иван. Но отчего стало трудно вспомнить, как он выглядит? Или сколько ему лет? Лишь одно чувство оставалось в нём крепко — тоска. По дому. По чему-то знакомому. Жгучее желание выбраться из этой серой ваты обратно к жизни. И вот — вдалеке, сквозь туман — очертания. Сначала размытые, как пятна на стекле. Потом — чётче. Крыши. Знакомые. Приземистые, подслеповатые, с облезлой черепицей. Деревня. Его деревня.
    2 комментария
    3 класса
    Девяностые. (Мистическая история) Вязкая, непроглядная ноябрьская хмарь опустилась на город еще в обед. Шел тысяча девятьсот девяносто четвертый год. Пронизывающий ветер, казалось, не просто задувал под полы дешевой куртки, а забирался под самую кожу, вымораживая душу. Городской вещевой рынок, раскинувшийся на месте бывшего стадиона, представлял собой унылое зрелище: ряды палаток, накрытых полосатым полиэтиленом, чавкающая грязь под ногами и угрюмые, замерзшие люди, переминающиеся с ноги на ногу на картонках. Антон Николаевич, в недавнем прошлом старший инженер НИИ радиотехники, а ныне рядовой «челнок», дул на покрасневшие, потрескавшиеся руки. Торговля не шла от слова «совсем». Паленые турецкие свитера и дермантиновые куртки никому не были нужны. У людей просто не было денег. Зарплаты на заводах задерживали по полгода, выдавая то табуретками, то макаронами. — Сворачиваешься, Степаныч? — крикнул Антон соседу по «точке», такому же бывшему интеллигенту с очками, замотанными синей изолентой. — А смысл стоять, Антоха? — хрипло отозвался Степаныч, закидывая баулы в клетчатую сумку. — Темнеет. Да и снег с дождем обещают. Никто уже не придет. Пошли по домам, хоть чаю горячего выпьем. Антон кивнул и тоже начал собирать товар. Каркас палатки скрипел на ветру, словно жаловался на тяжелую жизнь. Рынок стремительно пустел. Торговцы растворялись в синих сумерках, оставляя после себя лишь раскисшие картонные коробки и мусор. Когда Антон застегивал молнию на последнем бауле, он вдруг почувствовал странное изменение в воздухе. Ветер резко стих. Звуки шуршащего полиэтилена и далекого гула машин словно отрезало невидимой стеной. Стало неестественно тихо. И очень, очень холодно. Этот холод был другим — не сырым и ветреным, а сухим, пробирающим до костей, как в морге. Он обернулся и вздрогнул. В двух метрах от него стоял человек. Антон не слышал его шагов по чавкающей грязи. Незнакомец был высоким, сутулым и удивительно неуместным в этих декорациях. На нем было длинное, до самых пят, черное драповое пальто, какие носили разве что до революции, и фетровая шляпа с широкими полями. Лицо скрывалось в тени полей, но Антон уловил тусклый блеск глаз. — Вы ищете тепла, Антон Николаевич? — голос незнакомца был тихим, шелестящим, похожим на звук сухого листа, скребущего по асфальту. Антон опешил. Откуда этот странный тип знает его имя? — Мы уже закрыты, — хмуро ответил он, инстинктивно делая шаг назад и нащупывая в кармане куртки тяжелую отвертку, которую всегда носил для самообороны. Время было неспокойное, бандитов хватало. — Я не за куртками, — незнакомец чуть приподнял голову. Его кожа была неестественно бледной, словно пергамент, а черты лица — острыми, хищными. — Я пришел предложить вам сделку. Вы ведь устали. Устали бояться завтрашнего дня, устали видеть голодные глаза жены, устали от этой грязи. Слова падали, как тяжелые камни. Антон почувствовал, как по спине поползла липкая испарина. Незнакомец бил в самую точку. Дома ждала Маша, которая уже месяц питалась одной пустой картошкой, чтобы отдать лучший кусок ему, добытчику. За квартиру было не плачено четыре месяца. — Кто вы такой? Из «братков»? Я дань Валере-Кабану плачу, у меня все ровно, — попытался взять себя в руки Антон. Незнакомец издал звук, похожий на смех, но губы его почти не дрогнули. — Валера-Кабан… Смешные вы люди. Суетитесь ради цветных бумажек. Нет, Антон. Я представляю… иную инстанцию. Мне нужны не ваши деньги. Мне нужна ваша услуга. Из-под полы пальто появилась узкая, обтянутая бледной кожей кисть. В ней лежал предмет. Незнакомец протянул руку, и Антон, словно под гипнозом, подставил ладонь. На нее упала монета. Тяжелая, тускло поблескивающая серебром. На аверсе не было профилей вождей или орлов — только странный, извивающийся символ, похожий на знак бесконечности, перечеркнутый косыми линиями. — Это аванс, — прошелестел странный покупатель. — Ровно в полночь приходите на заброшенный завод «Красный пролетарий», в третий цех. Принесите мне шкатулку, которую найдете в кабинете директора на втором этаже. Отдадите ее мне — и получите столько чистого золота, что ваша семья забудет о нужде до конца своих дней. Не придете… что ж, монета останется вам на память о вашей трусости. Антон оторвал взгляд от монеты, чтобы послать сумасшедшего куда подальше, но перед ним никого не было. Только серый ноябрьский туман клубился над путырями стадиона. На грязном снегу не осталось даже следов. Путь домой показался вечностью. Монета оттягивала карман куртки, обжигая бедро неестественным льдом. Поднявшись на пятый этаж своей обшарпанной «хрущевки», Антон долго стоял перед дверью, не решаясь вставить ключ. В подъезде воняло кислой капустой и кошачьей мочой. Лампочка, как всегда, была выбита. Дома его встретила Маша. Она куталась в старую пуховую шаль поверх выцветшего халата. Под глазами залегли глубокие тени. — Антоша, ты замерз совсем, — она бросилась к нему, помогая снять тяжелую куртку. — А я чай заварила. Долговато ты сегодня. — Торговли нет, Маш. Вообще нет, — глухо ответил он, стараясь не смотреть ей в глаза. За скудным ужином — макароны с каплей подсолнечного масла и черный хлеб — Антон молчал. В голове крутилась мысль о золоте. «Красный пролетарий» стоял заброшенным уже три года. В девяносто первом его обанкротили, оборудование частично разворовали, частично распилили на металлолом. Место пользовалось дурной славой. Говорили, там собирались сатанисты, бомжи и наркоманы. Но… золото. После того как Маша уснула, тяжело и тревожно дыша во сне, Антон достал монету. В тусклом свете уличного фонаря, пробивавшегося через заиндевевшее окно, странный символ казался живым. Монета пульсировала. В ней чувствовалась сила — древняя, темная и невероятно притягательная. «Ты сходишь с ума», — сказал себе Антон. — «Это просто больной старик». Но безысходность давила сильнее страха. Взглянув на изможденное лицо жены, Антон принял решение. Он надел темный свитер, натянул шапку поглубже, сунул в карман тяжелый фонарик-дубинку и тихо вышел из квартиры. Ночной город был мертв. Изредка мимо проносились тонированные «девятки» — хозяева новой жизни спешили по своим криминальным делам. Ветер усилился, швыряя в лицо пригоршни мокрого снега. Территория «Красного пролетария» встретила его зловещей тишиной. Огромные черные остовы цехов возвышались на фоне серого неба, как скелеты давно умерших чудовищ. Забор из металлической сетки был во многих местах порван, и Антон без труда проник на территорию. Третий цех был самым большим. Стекла в высоких окнах были выбиты. Внутри царил кромешный мрак. Антон включил фонарь. Желтый луч выхватил из темноты горы битого кирпича, ржавые остатки станков и обрывки кабелей, свисавших с потолка, словно петли висельников. Здесь было гораздо теплее, чем на улице. И пахло… Антон принюхался. Пахло не сыростью и бетоном. Пахло ладаном, старой пылью и чем-то сладковато-тошнотворным, напоминающим запах гниющих яблок. Он нашел металлическую лестницу, ведущую в административную пристройку. Ступени скрипели под ногами. Поднявшись на второй этаж, Антон пошел по длинному коридору. Двери кабинетов были сорваны с петель. Внезапно сзади раздался шорох. Антон резко обернулся, вскинув фонарь. Никого. Но теперь он отчетливо слышал шепотки. Они доносились из глубины коридора, из комнат, из-под пола. Казалось, само здание бормотало тысячи неразборчивых фраз. «Пропали деньги…», «…детям нечего есть…», «…сбросился с крыши…», «…стреляли в подъезде…» Это были голоса людей. Тех, кого перемололи безжалостные девяностые. Энергетика отчаяния тысяч людей, потерявших работу и смысл жизни на этом заводе, словно въелась в стены. Стиснув зубы до боли в скулах, Антон дошел до конца коридора. Дубoвая дверь с поблекшей золотой табличкой «Директор» была полуоткрыта. Он толкнул ее и вошел. Кабинет был огромным. В центре стоял массивный стол. А на нем, в луче фонаря, тускло блестела небольшая черная деревянная шкатулка, обитая потускневшим металлом. Антон подошел ближе. Его руки дрожали. Положив фонарь на стол, он протянул руку к шкатулке. Как только его пальцы коснулись крышки, шепот в здании разом стих. Наступила мертвая, звенящая тишина. — Вы пунктуальны, Антон Николаевич. Это похвально. Антон отскочил от стола. В кресле, в тени угла, сидел тот самый человек в драповом пальто. Антон мог поклясться, что секунду назад кресло было пустым. — Я… я принес, — заплетающимся языком сказал Антон, указывая на шкатулку. — Где золото? Незнакомец медленно поднялся. При свете фонаря Антон, к своему ужасу, увидел, что у этого существа нет тени. Свет просто проходил сквозь него огибая контуры черного пальто. — Золото? Ах да. Люди так любят этот металл, — существо медленно подошло к столу. — Откройте шкатулку, Антон. Посмотрите на свое богатство. Дрожащими руками Антон откинул крышку. Внутри не было слитков или монет. Там лежали… глаза. Десятки стеклянных, неживых, но смотрящих прямо в душу глаз, и какие-то старые, исписанные мелким почерком пергаменты. — Что это за дрянь?! — вскрикнул Антон, отшатываясь. — Это контракты, — мягко ответил незнакомец. Его лицо вдруг начало деформироваться, растягиваясь в жуткой, неестественно широкой улыбке, обнажая ряды мелких, острых зубов. — Контракты тех умных людей из вашего времени, которые решили променять свое отчаяние на успех. Те политики, бандиты, коммерсанты… Они приходили ко мне. И те, чьи глаза вы видите, заплатили свою цену сполна. Существо сделало шаг к Антону. Запах гнили и ладана стал невыносимым. — А эта шкатулка — вместилище душ, разорванных в клочья эпохой. Я питаюсь вашим страхом перед бедностью. Девяностые — прекрасное время для таких, как я. И ты, Антон, ты идеально подходишь. Отдай мне эту шкатулку, согласись на сделку, и я дам тебе все, что ты хочешь. Ты станешь хозяином жизни. Тебе придется всего лишь иногда… пополнять коллекцию. Воздух в кабинете стал вязким. Антону казалось, что он тонет. Перед глазами замелькали картинки: он в дорогом костюме, Маша в мехах, на столе черная икра, а вокруг — разруха, нищета и люди с серыми, потухшими лицами, к которым он должен быть безжалостен. Он посмотрел на серебряную монету, которую все еще сжимал в левом кулаке. Монета жгла кожу. «Ты станешь чудовищем. Таким же, как те, кто стреляет на улицах. Таким же, как эта тварь», — мелькнуло в голове. — Нет, — хрипло произнес Антон. Улыбка сползла с лица существа. Глаза превратились в два черных провала. — Что ты сказал, червь? — Нет! — крикнул Антон в полный голос. Он размахнулся и со всей силы швырнул проклятую серебряную монету прямо в лицо существу. Раздался оглушительный визг, похожий на скрежет металла по стеклу. Существо вскинуло руки. В этот момент Антон схватил со стола тяжелую шкатулку и со всего маху ударил ею о бетонный пол. Дерево хрустнуло, металлическая обивка лопнула. По полу рассыпались стеклянные глаза, в ту же секунду превращаясь в серый пепел. Свитки вспыхнули зеленым пламенем. Завод завыл. Здание затряслось, посыпалась штукатурка. Существо в драповом пальто начало истончаться, распадаться на черные лоскуты тьмы, его крик перешел в невыносимый ультразвук. Антон не стал ждать развязки. Он выскочил из кабинета и бросился по темному коридору, перепрыгивая через провалы в полу, не замечая, как режет руки об острые края кирпичей на лестнице. За его спиной рушился не просто старый цех — рушился морок жадности и отчаяния. Он выбежал на улицу и упал на грязный снег в тот самый момент, когда крыша третьего цеха с глухим грохотом обвалилась внутрь, подняв столб пыли, заметный даже в темноте. Утром Антон проснулся на старом диване в своей квартире. Все тело ломило, фаланги пальцев были сбиты в кровь. Из кухни доносился запах. Не кислой капусты. Пахло свежими оладьями. Он с трудом встал и вышел на кухню. Маша, с порозовевшими щеками, напевая что-то себе под нос, стояла у плиты. — Тоша, проснулся? — она улыбнулась. — Представляешь, Степаныч утром заходил. Сказал, что на рынке сегодня оптовики из области приехали, скупают все подчистую. Он и за тебя договорился. А еще… мне из школы звонили. Зарплату дали. За три месяца, представляешь?! Бумажками, Антоша, настоящими деньгами! Антон подошел к окну. Впервые за весь ноябрь сквозь тяжелые, свинцовые тучи пробился тонкий, но яркий луч солнца. Он осветил грязный двор, облезлых кошек на теплотрассе и лужи. Это была тяжелая, суровая жизнь. Жизнь девяностых. Но это была жизнь людей. Он обнял жену за плечи и глубоко вдохнул запах ее волос. — Все будет хорошо, Маш, — тихо сказал он. — Мы обязательно прорвемся. Сами прорвемся.
    3 комментария
    8 классов
    Мама. (Мистическая история) Свинцовые тучи тяжело нависали над старым дачным поселком, словно грозясь вот-вот рухнуть на потемневшие от времени крыши. Осенний ветер, пронзительный и холодный, срывал с деревьев последние пожухлые листья, закручивая их в безумном танце. Дождь моросил не переставая — мелкий, колючий, пробирающий до самых костей. Анна ежилась в своем длинном шерстяном кардигане цвета мокрого асфальта, пытаясь согреть озябшие пальцы о картонный стаканчик с давно остывшим кофе. Ей было тридцать пять, и последние несколько лет она воспитывала сына одна. Высокая, стройная, с уставшими, но добрыми серыми глазами и темно-русыми волосами, собранными в небрежный узел, она привыкла решать проблемы по мере их поступления. И сейчас этой проблемой был старый дом, доставшийся ей в наследство от двоюродной бабушки, который нужно было подготовить к продаже. — Мам, а мы тут надолго? — раздался тоненький голосок с заднего сиденья машины. Семилетний Лео, обладатель непослушной копны светлых волос и огромных карих глаз, смотрел в залитое дождем окно. В его руках была зажата любимая игрушка — плюшевый медведь с оторванным ухом. — На пару дней, милый, — Анна обернулась и тепло улыбнулась сыну. — Только разберем старые вещи на чердаке, приберемся, и поедем домой. Тебе здесь не нравится? Лео нахмурил светлые бровки и задумчиво посмотрел на темнеющий впереди двухэтажный деревянный дом с резными наличниками. — Он грустный, мам. Дом грустный. И он нас ждал. Анна лишь вздохнула, списывая слова сына на богатую детскую фантазию. Они вышли из машины, и резкий порыв ветра едва не сбил их с ног. Запах прелой листвы и сырости ударил в нос. Старый замок поддался не сразу, жалобно скрипнув, когда Анна повернула тяжелый ключ. Внутри пахло пылью, сушеными травами и старым деревом. Дом спал, укрытый белыми чехлами, словно призраками прошлого. Пока Анна распаковывала вещи и разжигала старую печь в гостиной, чтобы хоть немного согреть остывшие комнаты, Лео отправился исследовать первый этаж. Дрова весело затрещали, наполняя комнату золотистым светом и теплом. За окном стремительно темнело, дождь усилился, превратившись в настоящий ливень, барабанящий по стеклам с пугающим упорством. — Мам, смотри, что я нашел! — Лео вбежал в гостиную, сжимая в руках потемневшую от времени деревянную птицу. Игрушка была вырезана на удивление искусно: каждое перышко казалось настоящим. — Какая красивая, — Анна присела на корточки, рассматривая находку. — Где ты ее взял? — Там, в коридоре. Тетя дала, — совершенно спокойно ответил мальчик, поглаживая деревянные крылья. По спине Анны пробежал холодок. Она заставила себя улыбнуться, хотя внутри все сжалось от внезапной тревоги. — Какая тетя, Лео? Мы здесь одни. Наверное, ты нашел ее в шкафу? — Нет, мам. Тетя в белом платье. Она плакала и сказала, что это для ее мальчика, но он потерялся. А потом дала мне. Анна судорожно сглотнула. Она была убежденной материалисткой. «Это просто сквозняки, усталость и стресс», — твердила она себе. «Лео пересмотрел мультфильмов». Она обошла весь первый этаж, проверила замки на окнах и дверях. Все было заперто. Никого чужого в доме не было. Вечер прошел в напряженной тишине, прерываемой лишь воем ветра в печной трубе. Когда Анна уложила Лео спать в маленькой спальне на первом этаже, дом словно ожил. Старые половицы скрипели сами по себе. В дальнем углу коридора слышался тихий, едва уловимый шепот, похожий на шелест сухих листьев. Анна сидела в кресле у печи, завернувшись в плед, и пила горячий чай, пытаясь унять дрожь. Внезапно свет моргнул и погас. Наступила кромешная тьма, освещаемая лишь тлеющими углями. И тут она услышала шаги. Легкие, неуверенные шаги на втором этаже. Они медленно спускались по лестнице. Скрип… скрип… скрип… Анна замерла, не в силах пошевелиться от первобытного ужаса. Температура в комнате резко упала, изо рта вырвался клубняк пара. Дверь в спальню Лео со скрипом приоткрылась. Анна вскочила, опрокинув чашку, и бросилась к сыну. В тусклом свете, проникающем из окна сквозь тучи, она увидела силуэт. Полупрозрачная женская фигура в старомодном длинном платье склонилась над кроватью мальчика. Воздух вокруг нее мерцал, словно морозная дымка. Женщина протянула бледную руку к лицу Лео. Страх Анны мгновенно испарился, уступив место всепоглощающему материнскому инстинкту. Она не знала, с чем имеет дело, но никто не смел трогать ее ребенка. — Отойди от него! — голос Анны прозвучал твердо и громко, разрезая мистическую тишину. Фигура медленно повернулась. Лицо призрака было искажено невыносимой скорбью, глаза — две бездонные темные впадины, полные слез. В голове Анны чужим, звенящим голосом прозвучала мысль: «Мой мальчик… он так похож… я ищу его так долго…» Анна шагнула вперед, закрывая собой кровать Лео. Ее сердце колотилось как безумное, но она смотрела прямо в пустые глаза призрака. — Это мой сын. Его зовут Лео, — произнесла Анна, вкладывая в слова всю свою любовь и силу. — Твоего мальчика здесь нет. Мне очень жаль твою потерю. Как мать, я понимаю твою боль. Но ты должна уйти. Здесь больше не твой дом. Отпусти его. Воздух задрожал. Ветер за окном взвыл с новой силой, ударив ветками старой яблони по стеклу. Женщина-призрак замерла, глядя на Анну. В ее пустых глазах на мгновение мелькнуло осмысление и невероятная усталость. Она медленно перевела взгляд на деревянную птицу, лежащую на тумбочке рядом с Лео, затем снова посмотрела на Анну. Призрак едва заметно кивнул. Легкий, морозный вздох пронесся по комнате, и фигура начала таять, рассыпаясь на тысячи светящихся пылинок, которые вскоре исчезли во мраке. В ту же секунду зажегся свет. Ветер за окном внезапно стих, и дождь прекратился. Лео мирно спал, даже не пошевелившись. Анна без сил опустилась на край кровати, задыхаясь от пережитого. До самого утра она просидела рядом с сыном, охраняя его сон. Утром, когда первые лучи робкого осеннего солнца пробились сквозь тучи, осветив старую комнату, Анна начала собирать вещи. Она знала, что больше они сюда не вернутся. Убирая постель Лео, она заметила, что деревянная птица исчезла. Вместо нее на тумбочке лежала старая, пожелтевшая фотография. На ней была изображена молодая женщина в том самом платье, обнимающая маленького мальчика со светлыми вихрами, который держал в руках ту самую вырезанную из дерева игрушку. Анна аккуратно положила фотографию на стол, прошептала «Прощай» и вышла из дома, крепко держа сына за руку. Воздух на улице был свежим и чистым. Дом позади них выглядел теперь просто старым и заброшенным, но уже не пугающим. Он обрел покой.
    2 комментария
    3 класса
    Козьи шкурки
    4 комментария
    10 классов
    Ночь в морге (страшный рассказ) Нержавеющая сталь секционных столов забирала тепло даже через толстые резиновые перчатки. Гриша привычным, выверенным движением затянул последний шов на грудине, щёлкнул ножницами и сбросил инструменты в лоток. Металл звякнул, нарушив монотонный, низкочастотный гул промышленных рефрижераторов. Подвал старой городской больницы жил в своем ритме. Здесь не было дня и ночи, только бесконечный цикл охлаждения, стерилизации и заполнения бумаг. Гриша любил эту предсказуемость. Для студента шестого курса, без пяти минут хирурга, смерть была не таинством, а конечной точкой биологического алгоритма. Остановка синтеза АТФ, распад клеток, трупное окоченение. Физика и химия. Никакой лирики. Семёныч, пожилой санитар с изборожденным морщинами лицом, возил шваброй по кафелю. Закончив с участком возле пустующего четвёртого стола, он достал из кармана застиранной робы горбушку ржаного хлеба и аккуратно положил её на блестящую сталь. — Ты опять мусоришь в чистой зоне? — Гриша стянул перчатки, бросил их в желтый бак для отходов и с хрустом потянулся. — Не мусорю, Гриш, — Семёныч даже не поднял глаз, продолжая мерно водить шваброй. — Ночь сегодня глухая. Пусть Хозяин перекусит. Уважить надо. Гриша фыркнул, направляясь к раковине. — Семёныч, твоему «Хозяину» нужен не хлеб, а галоперидол. Внутривенно. В этом помещении нет ничего, кроме белка разной степени разложения и колоний стафилококка. Студент подошел к четвертому столу, сгреб горбушку и, не обращая внимания на возмущенный вздох санитара, откусил половину. Хлеб был чёрствым. — Смерть — это просто отключение электричества в мясном костюме, Семёныч, — жуя, произнес Гриша. Он заложил руки в карманы безупречно белого, накрахмаленного халата и насвистывая мотивчик из старой рекламы, направился к столу с журналами регистрации. — Не свисти, — тихо, но с неожиданной жёсткостью сказал санитар. Швабра замерла. — Здесь нельзя. Высвистишь то, с чем не справишься. Гриша остановился. Его раздражала эта деревенская дремучесть в месте, где торжествовала наука. Повернувшись к старику, он демонстративно, громко и заливисто высвистал припев до конца. Эхо заметалось между кафельными стенами, искажаясь, приобретая металлический, режущий оттенок. — Пойду чайник поставлю, — Семёныч побледнел, бросил швабру и, не оглядываясь, скрылся за дверью ординаторской. Гриша усмехнулся, садясь за бумаги. Ручка заскользила по графам. Диагноз, время констатации смерти, подпись. Он был один. Только он, тихий гул компрессоров и шесть занятых ячеек в стене. Вдруг гул оборвался. Гриша поднял голову. Тишина давила на барабанные перепонки, как вода на глубине. Дышать стало тяжело. Стерильный, резкий запах хлорки и формалина, к которому он давно принюхался, начал стремительно выцветать. Его место занимал другой аромат — густой, сладковато-приторный. Так пахла старая кровь. Люминесцентные лампы под потолком мигнули. Их мертвенно-белый, ровный свет дрогнул, пожелтел и стал мягким, мерцающим, будто помещение освещалось десятками невидимых восковых свечей. Тени от пустых столов неестественно вытянулись, поползли по стенам, искажая геометрию зала. «Скачок напряжения. Проблемы с вентиляцией. Гипоксия вызывает галлюцинации», — запустил привычную логическую цепочку мозг Гриши. Он хотел встать, чтобы пойти проверить щиток, но мышцы не послушались. В груди разлился ледяной холод. Это был животный ужас, от которого сжимаются сосуды, а кровь отливает от конечностей. Гриша почувствовал, как по спине ползет липкая испарина. Позади него, в той стене, где располагались холодильные камеры, раздался звук. Глухой, металлический скрежет. Роликовый механизм медленно, преодолевая сопротивление замерзшей смазки, отдавал поддон. Это была ячейка номер четыре. Пустая ячейка. Гриша сидел спиной к стене и не мог повернуть шею. Мышцы спины затвердели. Трупное окоченение, — мелькнула дикая, невозможная мысль. Он цепенел, превращаясь в кусок мяса, о котором так презрительно рассуждал десять минут назад. Скрежет прекратился. Зал поглотила звенящая тишина, в которой Гриша слышал только тошнотворно медленные, тяжёлые удары собственного сердца. А затем по кафелю влажно зашлепали босые ноги. Шаги были медленными, неуверенными, словно тот, кто выбрался из пустой ячейки, заново учился ходить. С каждым звуком температура в морге падала. Гриша видел, как из его собственных ноздрей вырываются облачка пара. Зеркало над раковиной в трёх метрах от него стремительно покрывалось морозным узором. Нечто двигалось по кругу, обходя столы, приближаясь к нему со спины. Воздух уплотнился. Гриша физически ощутил на себе лишенный эмоций взгляд, изучающий его не как живое существо, а как материал. Как вещь, которая по нелепой случайности еще дышит. Интеллект, дипломы с отличием, латынь, знание анатомии — всё это рассыпалось в пыль. Перед лицом этой древней силы, пришедшей на его наглый зов, наука была лишь тонким слоем краски на ржавом металле. Он нарушил границы. Он пришел в дом смерти и плюнул на пол. Ледяной сквозняк коснулся затылка Григория. В нос ударил концентрированный запах сырой земли. Сейчас на его плечо ляжет рука, температура которой равна температуре в рефрижераторе. И сердце остановится от абсолютного, несовместимого с жизнью ужаса. «Я не прав. Я ничего не знаю», — хотел закричать Гриша, но губы не разомкнулись. Из горла вырвался лишь жалкий сип. Его взгляд упал на белые рукава собственного халата. Символ его превосходства. Броня, защищавшая его от иррационального. Преодолевая судорогу, Гриша заставил правую руку оторваться от стола. Пальцы, деревянные, не гнущиеся, нащупали верхнюю пуговицу, рванули её. Пластик с треском отлетел в сторону. Вторая. Третья. Дыхание за спиной стало ближе — теперь оно шевелило волосы на макушке. Выкручиваясь из рукавов, ломая ногти, Гриша стянул с себя халат. Тело свело судорогой, но он успел выбросить руку вперед. Белая ткань взлетела в мерцающем желтом полумраке и, спланировав, мягко опустилась на блестящую сталь четвертого секционного стола. Она легла ровно, как саван, закрывая пустоту. Гриша рухнул грудью на стол с документами, спрятал голову в плечи, инстинктивно принимая позу абсолютной покорности, подставляя беззащитную шею. «Прости. Отпусти». Он не произнес этого вслух, но эта мысль вибрировала в каждой клетке его парализованного тела. Резкий, бьющий по глазам белый свет вспыхнул так внезапно, что Гриша зажмурился. Одновременно с этим по ушам ударил низкочастотный гул запущенных компрессоров. Воздух разрезал едкий запах хлорки. Гриша судорожно втянул воздух, закашлялся и сполз со стула на пол. Его трясло крупной дрожью. Кафель под руками был привычно холодным. Ноги снова слушались. Дверь ординаторской скрипнула. На пороге стоял Семёныч с дымящейся кружкой в руке. — Что это ты? — спросил санитар, глядя на сидящего на полу студента в одной хирургической рубашке. — Холод тут такой, что до костей пробирает. А ты халатами разбрасываешься. Семёныч кивнул в сторону четвёртого стола. Гриша медленно, цепляясь за край столешницы, поднялся, посмотрел на стену с рефрижераторами. Все ячейки были плотно закрыты. Датчики светились зеленым. Шатаясь, студент подошел к четвертому столу. Его белый халат лежал там, где он его бросил. Гриша протянул руку, чтобы забрать его, но пальцы нащупали в правом кармане что-то тяжёлое. То, чего там точно не было полчаса назад. Он залез в карман и вытащил предмет на свет люминесцентных ламп. На его дрожащей ладони лежал массивный, покрытый зеленой патиной медный пятак екатерининских времен. Металл был ледяным. Такие монеты Гриша видел только в краеведческом музее, да еще в старых шкатулках своей прабабки, которая в глухой сибирской деревне обмывала покойников и знала, как закрывать им глаза, чтобы они больше не открылись. — Чай будешь? — спросил Семёныч. Гриша сжал ледяную монету в кулаке так сильно, что ногти впились в ладонь. Боль отрезвляла. Он посмотрел на глухую стальную дверцу четвертой ячейки и чуть заметно, одним лишь движением шеи, кивнул ей. — Буду, Семёныч. Наливай, — голос Гриши хрипел, сорванный от немого крика. — А я пока за хлебом свежим в буфет сбегаю. Надевая халат, он больше не насвистывал. В подвале старой городской больницы действительно не было ничего, кроме белка, колоний стафилококка и того, перед кем наука предпочитала почтительно опускать глаза. автор: Артур 1987
    2 комментария
    9 классов
    Синий заяц Друзья отоваривали меня покупать квартиру в этом доме, мол, стоит на отшибе между лесом и областной больницей, морг рядом, да еще и бюро судебно-медицинской экспертизы (судебки по-простому). И личности вокруг ходят всякие. Но плюсы перевесили, главное, что до работы недалеко, и квартира не дорогая. А морг… Что морг?! его из окон не видно, траурной музыки не слышно, а до леса — рукой подать, есть где гулять с собакой Зосей. У этой дворняжки явные охотничьи гены и потребность гоняться за белками и зайцами, которые даже в больничный парк забегают. С Валерием Адамовичем Айзенбергом, профессором патологоанатомом из судебки, меня свел эпический декабрьский снегопад. Тем пасмурным утром мы шли по узкой, едва намеченной тропочке навстречу друг другу через больничный парк по диагонали: он по направлению к своему моргу, а я, наоборот, на выход из парка (мой институт стоит как раз за дорогой). Сблизившись посередине поля, каждый шагнул в сторону, чтобы пропустить своего визави. Я — потому что была в сапогах до колена, а он — потому что джентльмен старой школы и просто не мог поступить иначе. Неожиданно сапог заскользил в сторону, и я начала заваливаться, лишаясь опоры. Он попытался меня удержать, но тщетно, мы оба повалились в рыхлый снег, а подниматься из пушистого месива — то ещё кувыркание. Валерий Адамович встал первым и с трудом вытащил меня за руку. Мой пуховик отряхнулся легко, а вот длинное чёрное пальто профессора пришлось очищать от снега в четыре руки. «Черт бы побрал этот снегопад», «Спасибо», «Извините», «Спасибо», — проговорили мы одновременно, он поправил своё клетчатое кепи, и мы разошлись. После этого случая мы при встречах улыбались, здоровались, перекидывались фразами о погоде и даже как-то сроднились. Однако имена друг друга мы узнали только весной. Валерий Адамович сидел тогда на скамейке и просто бездельничал, пользуясь перерывом, я же шла мимо с тяжелой сумкой из магазина. Он радостно меня приветствовал и предложил присесть. А почему бы и нет! У меня отпуск, вокруг цветут яблони, с собакой гулять только вечером, да и вообще приятно разговаривать с умным, интеллигентным человеком. — Знаете, Олечка, — говорил он. — Надеюсь, я могу себе позволить такое обращение? Я согласно кивала, ему было, наверное, под семьдесят. — Я экспертом-патологоанатомом всю жизнь здесь проработал. При мне новое здание судебки строили. В старом уже все развалилось, да и тесно было. Вот вы, Олечка, в больнице работаете? — Нет, я просто живу в новом доме у леса, а работаю в институте, за дорогой, в НИИХТ. — В этом доме всё больше врачи живут. А вам, постороннему человеку, там не страшно? Все-таки лес, морг, во́роны летают, звери бегают. — Нисколько, — развеселилась я. — Не сомневаюсь, что покойники у вас в судебке ведут себя смирно и не оживают. — Вы напрасно смеетесь, Олечка, в каждой больнице есть свои привидения, — проговорил он почти серьёзно. — Вот, например, Ефимовна… Рассказать? Вы не торопитесь? — Не тороплюсь. И он, как заправский лектор, поведал первую историю: — Работала в хирургическом корпусе санитарка Ефимовна — щуплая такая старушонка. Сначала сестры заметили, что если она дежурит, то ночь проходит более-менее удачно, больные не чудят, и даже не помирают. Потом об этом заговорили врачи — они вообще народ суеверный. Более того, когда планировалась сложная операция, хирурги пытались сделать так, чтобы Ефимовна была где-то рядом. Зав отделения ругался, говорил, что все это мракобесие, но факты — упрямая вещь. Вот только однажды эта Ефимовна умерла прямо на работе — тромб оторвался и закупорил легочную артерию. И после этого Ефимовну начали замечать в коридорах и палатах. А потом и в операционных, правда, редко. Увидеть Ефимовну — считалось удачей, есть хороший шанс на выздоровление, и вообще — к лучшему. Только старый хирургический корпус снесли, а в новый она не перебралась, и вся история про Ефимовну на этом закончилась. — Потрясающе. Никогда ничего подобного не слышала. История мне понравилась, да и сам Валерий Адамович тоже. Он вёл себя как классический патологоанатом. В моем представлении, естественно. По рассказам знакомых выходило, что патологоанатомы — это самые жизнелюбивые, веселые и оптимистические люди. — А вы сами-то верите в эту историю? — не удержалась я. — Мне хирурги рассказывали, как же не верить. Тут Валерий Адамович засобирался к себе в судебку, мол, надо работать. Нам было по пути, и он донес мою сумку почти до подъезда, заметив, что красивые женщины вообще не должны носить продукты (из сумки некстати торчал рыбий хвост). Насчет красоты слышать было приятно, не часто такое говорят одинокой женщине средних лет. В следующий раз душевно поговорить нам удалось только осенью. Я увидела Валерия Адамовича погожим сентябрьским вечером на скамейке около гематологического корпуса. Обычно я этим путем не хожу, но тут — случилось. После обычного обсуждения погоды и собаки Зоси Валерий Адамович хитро посмотрел на меня и сказал: — Вы, Олечка, наверное, думаете, что это — простая скамейка, — он указал на соседнюю лавочку, которая и располагалась более удобно, и выглядела, почему-то, более уютно. — Ан, нет! Я вам сейчас одну занятную байку расскажу. Можно сказать, свежую, ей всего-то лет десять. Только она грустная. Лежала в гематологии не старая еще женщина, немного за пятьдесят. У нее был очень неприятный лейкоз из тех, что толком не лечится, прогноз плохой. Правильно подобранные препараты, конечно, замедляют процесс, но сами по себе они не сахар, больные чуть не месяцами лежат в стерильных боксах под химиотерапией, и никого к ним не пускают. Лежала женщина на втором этаже — вон окна этих боксов — и каждый день, видимо после работы, к ней приезжал муж и садился на эту скамью [удобную соседнюю]. Картина такая, она стоит у окна, говорит по телефону и смотрит на него, а он сидит внизу, тоже говорит в телефон и тоже смотрит — полноватый такой, простецкий, нисколько не красавец. Окна в боксе, как вы понимаете, всегда закрыты, поэтому без телефона не обойтись. Эту женщину и дочь навещала, и прочие родственники, но все они задерживались ненадолго, заносили передачи, махали рукой в окно и убегали. Муж обычно ничего не приносил и даже в отделение не заходил, он только каждый день в любую погоду сидел на скамейке и разговаривал с женой по телефону. Смеялся, истории какие-то рассказывал бог весть о чём. Женщина умерла через год, и муж, понятно, больше не приезжал. Так вот, сестры говорят, что вечерами, когда все посетители уже уходят, а погода самая неприятная, сидит на этой скамейке человек. На него и внимания бы не обратили, но он держит телефон, говорит, и смотрит на окна боксов, а в боксах в это время все больные лежат по кроватям. Я, Олечка, точно не знаю, как эти истории формируются, но народная молва гласит, что если сидит на скамейке вечером человек (естественно черный) три дня подряд, то кто-нибудь в отделении умрет. Сумерки к тому времени опустились уже настоящие, и мне стало не по себе. — Ой, Валерий Адамович, у меня аж мурашки по коже… Вы здесь сидите, как будто хотите проверить. — Зачем проверять? А вы со своей собакой тут ничего не замечали? —Нет. Мы тут и не бываем. Мы ближе к станции переливания крови гуляем. Или в лесу вокруг Голубого карьера. И там, и там, кстати, зайцев видели. — Зайцы — тема архиинтересная. Да и карьер тоже. Но мне уже пора, темнеет. Мы одновременно встали и двинулись в сторону главной аллеи. В парке зажглись фонари, и только тут я заметила, что с последней встречи Валерий Адамович как-то постарел, другой стала осанка, походка. Может просто похудел? Сколько ему, интересно, лет? Спрашивать я не стала, но еще раз оглянулась на скамейку. Она была уже далековато, на ней что-то лежало, что-то серо-голубое, вроде пушистое, может кот, может шапка. Проследив мой взгляд, Валерий Адамович строго спросил: — Ольга, вы тоже видите? — Игрушку? или что это? может кот? — Может. Только странно все это. Я часто гуляю по парку, и иногда вижу на дальних скамейках эту игрушку. Или зверька типа зайца. Но согласитесь, когда мы там сидели, его не было. — Не было, но мало ли. Кто-то выронил. Дети, собаки… — Да, конечно. Но мимо нас никто не проходил… До свидания, моя дорогая. Берегите себя. Рад был с вами побеседовать. Надеюсь, еще встретимся. Но то ли время работы у него изменилось, то ли маршруты, но встретились мы лишь в конце зимы, в феврале. Поздним вечером я возвращалась из гостей (друзья подбросили меня на машине до ворот больницы) и шла домой через парк. Никого вокруг не было, даже собачников. Снег отражал огни фонарей, луна на небе то разгоралась, то гасла под черными облаками, от меня в разные стороны расходились тени. Где-то на середине пути я заметила на лавочке темную фигуру. «Обойти что ли», — мелькнула мысль, но фигура показалась знакомой. Это был Валерий Адамович. Как и при первой встрече, на нём было пальто и шерстяное клетчатое кепи. В руках он держал игрушку — голубого зайца, размером с мелкую кошку. Свет от соседних фонарей падал под разными углами, так что и рука, и сам заяц казались полупрозрачными. Лицо его выглядело очень бледным и худым, глаза же, напротив, выделялись слишком ярко. — З-здравствуйте, Валерий Адамович, — выдавила я из себя. Обычно он здоровался первым. — Вы как здесь в такое время? — Знаете, Олечка, — задумчиво, не здороваясь, продолжил он какую-то свою мысль, — это был просто игрушечный заяц. Я теперь могу взять его в руки. — А в чем проблема? зачем он вам? — я начинала дрожать. Дул сырой промозглый ветер, садиться совсем не хотелось. — Хотите, я вам его отдам? — вдруг спросил он с напором. Облака в очередной раз закрыли луну, свет поменялся, и лицо его стало неприятным и злым. Но тут он опустил голову и, кажется, уменьшился вдвое. — Валерий Адамович, что с вами? Зачем вы здесь? У вас смена? — сыпала я вопросами. — Я за этим зайцем давно слежу, — проговорил Валерий Адамович, не поднимая, головы. — Он все время где-то в парке. Вы же видели. Вдруг он встал и показался мне огромным, черным и страшным, я отступила назад, его голос раздался сверху: — Давай свою руку! Попробуй взять зайца! Рука с зайцем медленно приближалась, сквозь нее просвечивал расчищенный тротуар. Я не могла пошевелиться, ветер пробирал до костей. Вжав голову в плечи, я старательно не смотрела на Валерия Адамовича. Но тут со стороны уличного входа в парк раздались голоса и смех, судя по всему шла компания молодежи явно навеселе (дай им бог всем здоровья). — Зря ты боишься! Ни я, ни заяц тебе не навредят, — продолжал он говорить. Я, наконец, подняла голову. Наверное, все-таки имела место игра света, потому что сейчас он выглядел как обычно, без этой инфернальной прозрачности, но казался очень старым и больным. Я протянула руку к зайцу, Валерий Адамович рассмеялся и забросил его куда-то далеко, в глубокий снег. — Прощайте, — проговорил он и быстро пошел по боковой дорожке в сторону станции переливания крови. «Э-э-э, там же проход по вечерам закрыт», — подумала я, но промолчала. Меня нагоняла компания подростков, они дурачились и роняли друг друга в снег. Я поспешила домой, повторяя про себя, что пить надо меньше. Но, если честно, выпила я в гостях всего пару бокалов вина, не о чем говорить. На следующий день Валерий Адамович со своим дурацким зайцем не выходил из головы. Еще через день до меня дошло, что можно просто зайти в Бюро судебно-медицинской экспертизы и расспросить о Валерии Адамовиче (если кто-нибудь захочет со мной говорить, конечно). Поход был намечен на утро, а вечером мы с Зосей пошли в больничный парк пообщаться с другими собаками и их хозяевами. И только я со всеми раскланялась, как к нашей компании присоединился мужчина лет тридцати с дворнягой побольше Зоси, черной, с рыжими подпалинами, таких пруд пруди на окраинах города. Её, а вернее его, потому что это был кобель с немодным именем Верный, собаки приняли как родного. Довольные псы играли, пока Зося не бросилась в сторону дальнего забора. Я закричала, но без толку. Еще две собаки и Верный помчались следом, а перед ними несся голубоватый зверек с длинными ушами. «Ух-ты! Заяц! — крикнул новый знакомый. — А вы заметили, господа, что заяц не белый, а голубой?» Ему ответили, что зимой при таком свете здесь вообще всё голубое, но он почему-то спросил: «А можно такого зайца назвать синим?» Этот вопрос мы обсудили, пока псы крутились у забора, и сошлись, что нет, не синий заяц. Хозяин Верного объяснил, что работает он в судебке, и у них сторож всегда поминает синего зайца, когда выпьет лишнего, говорит, не дай бог напиться до синего зайца, примета плохая, скоро помрешь. Услышав слово «судебка», я, конечно, спросила, не знает ли он Валерия Адамовича Айзенберга. Хозяин Верного помрачнел и сказал, что слово «знает» в данном случае не подходит, а подходит слово «знал»: Валерий Адамович третьего дня скончался. Видимо, у меня изменилось лицо, потому что он поспешно добавил, мол, смерть не была сюрпризом, доктор Айзенберг долго болел, и некролог ему ещё висит в Бюро при входе и, наверное, на сайте в Интернете. «Вы его хорошо знали? — спросил он участливо, и я зачем-то кивнула. — Странно, его же сегодня хоронили. Такая толпа народа была здесь у морга, что машины не могли проехать». Сердце у меня забилось где-то в районе горла, но я вдохнула, выдохнула и спросила почти своим голосом исключительно из вежливости: — А что родственники? семья? — Жена вроде ничего, держится. Вы с ней знакомы? — я отрицательно покачала головой. — Сын-то у них погиб очень давно, мальчишке тогда лет пять было. Жуткая, на самом деле, история: парень утонул здесь недалеко, в Голубом карьере. Слыхали? — собачники нестройно ответили, что нет, и изобразили интерес. Хозяин Верного продолжил. — На берегу карьера тогда устроили пикник. Было много взрослых, а за ребенком не уследили. Тот случай, когда у семи нянек дитя без глазу. Собака ещё была, болонка. Она начала лаять (видимо поняла, что ребенок тонет), от нее отмахнулись, а она принесла игрушку мальчика — зайца. Тут все забегали, но было поздно. Мать потом этого зайца из рук не могла выпустить, в нервном отделении лежала. — А заяц, какой был? Не синий? Почему его сторож поминает? — спросила я. — Не знаю… Может синий, а может и нет. Кто напивается до чертиков, кто до зеленых человечков, а кто до синего зайца… А вам что этот заяц? От ответа меня избавили вернувшиеся собаки. Однако другой вопрос гвоздем засел в голове: когда я последний раз видела Валерия Адамовича, ведь он был еще жив? То есть это был он? Дома, в интернете, и нашла сайт Бюро судебно-медицинской экспертизы — да, всё верно, есть некролог, фотография, даты рождения и смерти. Валерий Адамович Айзенберг, заслуженный врач РФ, доктор медицинских наук и прочее, умер на семьдесят первом году жизни после продолжительной болезни. Я сопоставила дату смерти с датой моей вечеринки с друзьями (выписала на бумажку и отняла в столбик). Получилось, что, когда я говорила с Валерием Адамовичем в парке, он был ещё жив. Глупо звучит, конечно, зато можно оставаться материалистом. Условным. Все равно никто, кроме его близких, не знает, что делал доктор Айзенберг за день до смерти в больничном парке поздним вечером, и делал ли вообще. А я, видит бог, не готова разыскивать вдову, чтобы расспрашивать о последних днях Валерия Адамовича, и уж тем более обсуждать злополучного зайца. *** В марте у нас не зима и не весна. Солнце садится долго, а день все равно очень короткий. В один из вечеров, когда сквозь стволы сосен у самой земли еще просвечивал краешек солнце, но сумерки уже подступили, мы с Зосей гуляли обычным маршрутом: вокруг Голубого карьера по скалистому берегу. Погода стояла приятная: свежий снег придавал контрастность обрывам и соснам; низкие облака светились, отражая огни большого города. С высокого берега было видно, как по льду заполненного водой карьера в противоположную от нас сторону бредет черная фигура — высокий мужчина в длинном пальто и более светлой шапке. Шёл он к пологому спуску. Оно и понятно, низкий край у карьера всего один, через него на лошадях вывозили добытый гранит лет сто назад. Рядом с мужчиной прыгала светлая, почти голубая собачка. Розочка что ли? (была тут одна серо-голубая терьерша, правда, ее хозяин обычно ходил в куртке). Я привычно обернулась к Зосе, ожидая, что та побежит играть, но, к моему удивлению, она продолжала носиться по лесу и даже не смотрела в сторону карьера. И бог с ним. Обогнув карьер, мы тоже подошли к пологому спуску. На противоположной скалистой стороне, откуда мы пришли, темнели сосны, нетронутый снег на льду, казалось, излучал голубой свет. Нетронутый снег? Да, ни одной цепочки следов не было ни на льду, ни на спуске. И ветра тоже не было, чтоб замести следы. Черный человек мне померещился? Но видела-то я его отчетливо. Мы с Зосей быстро вышли на дорогу, на которой также не было свежих следов, и вернулись домой. В следующий раз высокую фигуру в длинном черном пальто и клетчатом кепи я увидела в конце апреля. Мы с Зосей припозднились и вышли погулять только в девятом часу вечера. Я обычно не беспокоюсь о каких-то нежелательных встречах в лесу. С собаками связываться никто не любит, да и сами собачники для бандитов и хулиганов интереса не представляют — в старых куртках и потрепанных сапогах, с колбасой и полиэтиленовыми пакетами в карманах, они существа без пола и возраста, а также без кошелька. Мы с Зосей как обычно сразу свернули в лес и пошли по тропе, со всех сторон закрытые деревьями и кустами. Прямая дорожка забирала вверх к карьеру, и там на высоте что-то чернело. Сначала я решила, что куст. Потом, что мешок с мусором, но черная фигура была слишком высокой. Бомж? Еще несколько шагов и стало ясно, что это — черный человек в длинном пальто и кепи. А рядом с ним сидит здоровенный заяц — уши для собак слишком длинные и стоят характерно. Цвет зайца разобрать было нельзя – в серых сумерках всё кажется серым. И лица у фигуры не разобрать (я вообще не очень хорошо вижу). Человек поднял руки, развел в стороны, а потом скрестил перед собой. Это был явный знак — прохода нет. Зося, шедшая рядом на поводке, вдруг рванула назад. Я вместе с ней развернулась, выбежала из леса и помчалась мимо дома прямиком в больничный парк. Бережёного бог бережёт. На следующий день по всем каналам прошло сообщение, что в городском лесопарке вечером, недалеко от областной больницы, двое обдолбанных наркоманов напали на прохожего. Он шел через лес, сокращая путь от дальних конюшен. Прохожего пырнули ножом, он потерял много крови и умер, а украли у него телефон и банковские карты, на которых и денег почти не было. Событие во всех деталях обсуждали собачники в парке и остерегали друг друга от походов в лес. Мы с Зосей перестали ходить на Голубой карьер и облюбовали закуток возле ручья и мостика. А летом у меня закрутился роман с Владиславом. Да так лихо, что мы всерьёз начали обсуждать, к кому переехать жить. Влад, по образованию инженер, работал старшим мастером на трубопрокатном заводе и жил недалеко в наследственной квартире. Вот только всё это было на другом конце города, и где бы мы ни обосновались, одному из нас утром придется добираться до работы через центр по пробкам — то еще удовольствие. И это только, во-первых. Потому что было еще и во-вторых: у каждого за спиной имелся не очень удачный брак, а квартиры у нас однокомнатные — хорошие, с обстановкой, но небольшие. А вдруг, мы друг другу станем э-э-э надоедать? и Зося ещё — дополнительная душа. В общем, мы никак не могли на что-то решиться, а, между тем, дело шло к ноябрю. Субботним утром мы с Зосей вышли на прогулку в лес пораньше (что-то ей приспичило) и почти сразу наткнулись на пса Верного и его хозяина с неизвестным именем. Здесь сработала странная закономерность: ты месяцами не видишь ни собаку, ни хозяина, а то вдруг начинаешь встречать их несколько дней подряд. Какие-то биоритмы, что ли синхронизируются? Это был тот самый случай: с Верным мы виделись вчера в больничном парке. — А давайте на карьер сходим? Посмотрим, замерз или нет, — предложил хозяин. — Утки, поди, улетели… — Давайте, — согласилась я, в компании и приведения не страшны; опять же утро, хоть и не рассвело толком. — А вы слышали, что там бобры поселились? Вот как они будут стоячую воду запруживать? — Мы бобров не видели, только деревья поваленные и надкусанные. Мило болтая, мы дошли до Голубого карьера. С высокого берега было видно, что карьер замерз. Лед встает по-разному в зависимости от ветра и температуры, этот был ровный, без бугров, но не зеркальный, хотя деревья и скалы слега отражались от темной поверхности. — Вполне себе лед, — заметил хозяин Верного, — ночью-то до минус десяти. Надо спуститься посмотреть. Мы начали спускаться по крутой тропе, и я старательно держалась за камни. Снег у нас уже падал, потом таял, а на таких тропках застрял, превратившись в лед. Я три раза поскользнулась, пока спускалась. Что б вас всех, зачем полезла?! Сумерки еще эти…. Спустившись, я снова оглядела карьер — вдалеке на льду сидел заяц. — Смотрите, заяц, —протянула я руку, показывая. Мой товарищ ходил по узкой полосе каменистого берега у самой замерзшей воды. — Не вижу… — всматривался он (при этом я зайца видела отчетливо). — Надо лед потрогать, толстый, наверное. — С этими словами он встал ногами на лед у самого края. — Осторожно! Тонкий! — закричала я. Мне показалось, что заяц стал ближе и приобрел синий цвет. В этот момент молодой человек, одной ногой уже ступивший на берег (или это только показалось?), вдруг поскользнулся, взмахнул руками, но не упал, а как-то отскочил назад. Лед треснул с резким стеклянным звуком, и ноги хозяина Верного погрузились в воду. Он сразу упал плашмя лицом к берегу и уцепился за ближайший камень. Я уже тащила его за рукав куртки. Забравшись на берег, он встал и глянул на меня сумасшедшими глазами: — Синий заяц! Это был он! Я видел. Но на льду карьера уже никого не было. — Можно у меня переодеться, я совсем рядом живу, — предложила я, пока мы с мокрым хозяином Верного поднимались наверх. — Спасибо, мне не очень далеко. Мы лучше с Верным побежим. Ничего, если я вас оставлю? Я кивнула, а он прицепил к поводку собаку и помчался, только его и видели. Солнце начало пробиваться между сосен, зайцев в пределах видимости не было, никакие черные фигуры не проявлялись ни вдали, ни вблизи, только стало очень-очень холодно. Подбежала Зося, предлагая пройти обычным маршрутом — по скалам вокруг карьера. Ну уж нет. Я взяла поводок, и мы с Зосей припустили домой ближайшей тропинкой. В квартире я первым делом вцепилась в телефон (все-таки надо брать его на прогулку!) и позвонила Владу: — Влад, — без предисловий начала я, — я все поняла. Я переезжаю жить к тебе. — Э-э-э, прекрасно… Ты с этой мыслью проснулась? — голос Влада звучал немного глухо, часы показывали половину восьмого. — Нет, мы с Зосей уже погуляли. Я к тебе хочу. — Ты твердо решила переехать? — Ты против? — Не против, — по-видимому Влад начал просыпаться. — С квартирой можно ведь и по-другому. Например, мы в счет наших квартир покупаем одну общую, большую в долевую собственность — половина твоя, половина моя. Так можно даже не оформлять отношения, то есть не расписываться. — Ты не хочешь оформлять и расписываться? — Нет. То есть да. То есть хочу…. В общем, не по телефону…. — А как? — Ты дома? (я промямлила что-то утвердительное) — Вот и сиди дома. Никуда не уходи. Я приеду через двадцать минут. Или двадцать пять. Хорошо? Я осталась сидеть в кресле на кухне. Перед глазами стоял синий заяц, не исключено, что на той стороне в соснах была черная фигура. Или не было? Через двадцать три минуты входная дверь, судя по звуку, открылась и по коридору в кухню прошел Влад. Впереди него двигался букет хризантем, ниже букета проглядывала коробка с тортом, на которой, как бантик, была пристроена ювелирная бархатная коробочка. Вокруг суетилась и потявкивала Зося. В этот момент до меня дошло, что я не только не закрыла дверь, но даже не разделась — сижу в куртке и сапогах. Лицо Влада было сосредоточенно. Он пристроил на столе торт и цветы, и подал коробочку. Я вытащила обручальное кольцо и одела на палец: — Велико! — Не страшно. В одиннадцать откроются ювелирные, и мы купим, какое надо. Пока с этим. Ты замуж за меня идешь? — Иду. — А случилось у тебя что? — У меня привидения. Патологоанатомы с зайцами. Я их боюсь. — Вот прямо сейчас боишься? — присев на корточки и заглядывая в глаза, тихо спросил Влад. На нем был новый свитер, под которым виднелся неправильно застегнутый ворот белой рубашки. Побриться он не успел. — Поехали к тебе… Мы собрались удивительно быстро. Складывая вещи, я первый раз рассказывала кому бы то ни было историю про Валерия Адамовича, синего зайца и происшествия на карьере. Если бы Влад начал подшучивать, я бы, наверное, бросила кольцо и разрыдалась, но он даже не улыбнулся. С тортом, цветами, сумками и собакой мы долго грузились в машину. А когда медленно проезжали мимо судебки, я помахала рукой ее окнам и невысокому моргу рядом. «Валерий Адамович и здесь помог, — думала я, разглядывая болтающееся кольцо на пальце. — Надеюсь, он не обидится, что я уезжаю». Автор: Евгения Толстых
    6 комментариев
    18 классов
    Помощник (мистический рассказ) Игорь с остервенением вывернул на пол содержимое очередного ящика стола: скрепки, старые чеки, какие-то провода, пыль. И больше ничего. Он опёрся руками о столешницу, чувствуя, как по спине под шерстяным свитером ползут липкие капли пота. Дыхание сбилось. Три года работы, сотни страниц исторического романа, бессонные ночи, поездки по архивам — все это умещалось на одной крошечной металлической флешке. Единственной копии. Неделю назад на ноутбуке слетела система, похоронив вместе с собой все файлы. Жесткий диск пришлось форматировать, и эта флешка оказалась единственным, что спасло рукопись. С тех пор Игорь работал прямо с неё, а мобильный интернет в этой глуши ловил только на верхушке сосны — резервную копию в облако не закинешь, да он и не доверял облачным хранилищам. Потому этот кусок металла был для него центром вселенной. И теперь флешка пропала. Где? Ну где она может быть?! Игорь помнил, как вчера вечером сидел за этим самым столом, пил остывший чай и правил двенадцатую главу. Потом щелкнул «Сохранить», вытащил флешку… А дальше? Дальше провал. Усталость была такой, что он просто рухнул на кровать. Утром флешки не оказалось ни на столе, ни под столом, ни в карманах брюк. Он дважды обыскал дом. Перетряхнул постельное белье, вымел всё из углов, разобрал стопку дров у печи. С каждым часом паника из легкого зуда превращалась в удушающую петлю. В груди тянуло, в висках пульсировала кровь. Если он ее не найдет — это конец. Восстановить по памяти такой объем фактуры просто невозможно. Воздуха не хватало. Деревянный дом, купленный специально ради «тишины и вдохновения» в глухой умирающей деревне, вдруг показался тесной коробкой. Игорь распахнул дверь и выскочил на крыльцо, жадно глотая влажный, настоянный на хвое и грибном духе, осенний воздух. Лес подступал прямо к забору. Он стоял серой молчаливой стеной, укутанный клочьями тумана. Игорь сбежал по ступеням, перемахнул через низенькую калитку и просто пошел вперед, не разбирая дороги. Лишь бы двигаться. Лишь бы не думать о том, что его писательская жизнь только что обнулилась. Влажные ветки орешника хлестали по лицу, под сапогами шуршала опавшая листва. Он брел сквозь чащу, пока не запнулся обо что-то. Рухнул на колени, едва не разбив лицо о замшелый камень. Чертыхнувшись, Игорь поднял глаза и замер. Перед ним, скрытый густыми зарослями крапивы и колючей дикой ежевики, торчал покосившийся кусок металла — сваренная из труб оградка. Чуть поодаль — еще одна. Он забрел на старый деревенский погост, давно поглощенный лесом. Внимание Игоря привлек один памятник. Обычная железная пирамидка со звездой на макушке. Такие ставили после войны. Но эта выглядела так жалко, так безнадежно заброшенно, что у Игоря что-то дрогнуло внутри. Звезда проржавела, краска облупилась и висела серыми струпьями, а сама пирамидка почти полностью утонула в переплетении корней и колючего кустарника. Имени не было. Табличка, если она когда-то и была, давно сгнила и осыпалась прахом. Кто здесь лежит? Чей-то дед, отец, вернувшийся с фронта, чтобы умереть в этой глуши? Никто к нему не придет. Никогда. Эта мысль почему-то ударила сильнее, чем потеря собственной рукописи. Нельзя это оставить вот так. Нельзя просто уйти. Игорь быстрым шагом вернулся к своему дому и отправился в сарай в поисках какого-нибудь подходящего инструмента. В конце концов нашлись старый серп, садовые ножницы, почти лысая металлическая щетка и банка с остатками чудом не засохшей серебрянки. Прикинув, что для начала этого должно хватить, Игорь вернулся к безымянной могиле. Следующие четыре часа он рубил, резал, рвал руками неподатливые стебли. Крапива обжигала, шипы ежевики впивались в кожу, оставляя глубокие, кровоточащие царапины. Но Игорь не обращал на это внимания, продолжая работать с каким-то неистовым азартом. Сдирал щеткой многолетнюю ржавчину с металла. Рыжая пыль забивалась в нос, скрипела на зубах. Когда начали сгущаться сумерки, окрашивая лес в сизые тона, работа была закончена. Очищенная от сорняков земля дышала сыростью. Пирамидка стояла ровно. Влажная серебряная краска тускло отсвечивала в сумерках, на макушке сверкала звезда. Игорь сидел на корточках, тяжело дыша. Руки гудели, спину ломило, но… в голове было пусто. Паника ушла. Флешка? Ну, значит, напишет заново. Может, ещё и лучше получится. В конце концов, он жив. А тот, кто лежит под этой серебряной звездой — нет. Домой он вернулся уже в полной темноте. Растопил печь, поставил чайник. Скинул грязную куртку и пошел к рукомойнику умываться. Ледяная вода обожгла саднящие царапины. Игорь поднял голову, посмотрел на свое уставшее лицо в зеркале. — Ну и где же ты, окаянная железяка… — пробормотал он вслух, скорее по привычке. И тут же, прямо над ухом, раздался голос. Сухой. С легкой хрипотцой человека, который много курил. «Под плинтусом пошарь. Где доска рассохлась у печки. Туда закатилась». Игорь замер. Волосы на затылке встали дыбом. Он резко обернулся. Никого. Пустая кухня, пляшущие отсветы огня из печной топки. Галлюцинация? Переутомление? Нервный срыв? Стараясь дышать бесшумно, чтобы не спугнуть тишину, Игорь потихоньку подошел к печи. Опустился на колени. Там, где доски пола примыкали к кирпичной кладке, действительно была щель, прикрытая отстающим деревянным плинтусом. Он просунул туда палец и ощутил прохладу металла. Игорь вытащил флешку и уставился на нее, не веря своим глазам. Радость от находки смешивалась с ужасом — а вдруг он сходит с ума? Следующие несколько дней он ждал повторения. Прислушивался к каждому шороху. Но больше с ним никакой голос не разговаривал. И постепенно рациональность взяла верх: Игорь вспомнил про особенности памяти, про подсознание, которое само зафиксировало, куда упала флешка, а потом выдало информацию через слуховую иллюзию на фоне стресса. Нормально. Бывает. Жизнь вернулась в свою колею. Игорь работал, писал, гулял. Только теперь, проходя мимо леса, всегда сворачивал к оградке. То листву уберет, то еловую ветку положит. Словно навещал старого знакомого. Настоящая зима ударила в середине декабря. Морозы пришли лютые, за тридцать. Однажды Игорь, измотанный работой над сложным фрагментом текста, натопил печь докрасна, задвинул заслонку, укутался в одеяло и провалился в глубокий сон. Снилось ему что-то тягучее, сладкое. Будто он плывет в теплом киселе. Дышать становилось все ленивее, тело налилось свинцом. Какая-то мысль билась на краю сознания — тревожная, тонкая, но Игорь отмахивался от нее, глубже погружаясь в теплую тьму. «Вставай, мать твою!» — рявкнуло в голове. Яростный голос оглушил. Игорь подскочил на кровати, жадно хватая ртом воздух, и тут же закашлялся. Комната была полна сизого дыма. Голова кружилась так, что пол всё норовил уехать из-под ног. Тошнило. Сладковатый, приторный запах стоял в воздухе. Угарный газ. Точно, заслонка... Игорь закрыл ее слишком рано, когда угли еще не прогорели. Игорь сделал шаг, не удержался на ногах, упал на колени, пополз к двери. Попытался провернуть замок, но пальцы не слушались. Наконец, дверь поддалась. Он вывалился на крыльцо, скатился с него в сугроб, в одних трусах и майке, глотая обжигающе ледяной воздух. Его рвало, било крупной дрожью, но он дышал. Дышал! Еще минут десять в том сладком сне — и он бы уже не проснулся. Никогда. Игорь стянул с себя майку, вывалял её в снегу, закрыл рот и нос и, щурясь от едкого дыма, вернулся в дом. Пооткрывал все окна, выпуская смерть наружу. Когда комната хорошо проветрилась, он, немного побаиваясь, всё же снова растопил печь и, снова завернувшись в одеяло, уселся, прислонившись к её боку. Он глядел в темноту перед собой и понемногу принимал новое знание — о том, что мир устроен гораздо сложнее, чем кажется из окон городских квартир. — Спасибо, — тихо произнес Игорь. Конечно, никто ему не ответил. Да он и не ждал ответа. Подумал только, что по весне нужно будет заново выкрасить звезду на безымянной могиле, чтобы она снова сияла, отгоняя тьму. Автор: Максим Радченко
    3 комментария
    21 класс
    Ведьма. Районный отдел милиции №54 в одном из провинциальных городов. В кабинете сидели двое оперативников. Один из них, старший лейтенант. Мужчина лет 30. Широкий в плечах, с шеей борца. Коротко стриженые черные волосы, местами тронула седина. Старший лейтенант усердно вчитывался в текст заявления: — Вот пишут! Сам черт ногу сломит. Нет, ну ты глянь: " средний человек, среднего роста, непримечательной внешности... " И как по таким приметам раскрывать все эти кражи? Он поднял усталые глаза на собеседника. Молодой, крепкий парень. Высокий рост, светлые волосы. Звание: лейтенант милиции. — Эй, Сань! Я к тебе обращаюсь. —Угу. Промычал в ответ Саня. — Все у него «среднее», и где этого злодея искать? — Ага прозвучал ответ. — Чего Ага? Старший лейтенант взглянул на Саню. Тот с невозмутимостью просматривал страницы желтой газеты. — М-да, —протянул он и взъерошил волосы на голове. — Эй, вундеркинд, ты работать будешь? — начал терять терпение старший лейтенант. — Угу. К экстрасенсу обратиться нужно. Старший лейтенант удивленно взглянул на Саню. — Нет, серьезно, Петрович. Вот гляди: «Потомственная ведьма Моргана предсказывает по фотографии. Найду пропавших людей». Прочитал он объявление в газете. — И чё? — прозвучало в ответ. — Да дело глухое, хоть к этим обращайся. «Ну все равно других вариантов нет!» —растерянно произнес Саня. — Если мы ещё и к колдунам обращаться станем, Дуб точно по шапке даст. Итак, раскрываемость низкая… Старший лейтенант безнадежно махнул рукой. Дубом они между собой называли своего начальника, Дубовина Илью Ивановича. —Давай Петрович, сходим, интересно же. — не унимался лейтенант. — Интересно ему. Бес толку все это. Развод. Он немного подумал и добавил: —Ладно, пошли, искатель непознанного. Хоть разомнёмся. Оперативники встали со своих мест и захватив верхнюю одежду, вышли из кабинета. Закрыв ключом дверь кабинета, они подошли к окну дежурки. — Если шеф искать будет, мы по делу беспредельщика, который сумки у бабок вырывает. — сообщил Петрович дежурившему сержанту и вышел на улицу. Следом выскочил его напарник, лейтенант Лепехин Александр. На улице холодало. Слабый ветерок беспокойно шевелил жёлтые листья деревьев. — Ну, и где твоя колдунья живет. — зябко передернув плечами, спросил Петрович. — Да, не моя она. А живет на улице Путиловцев 13, кв. 20. — Отозвался Саня. — Соседний квартал, ну, двинули. Лейтенант с тоской посмотрел на серое небо и жалобно спросил: — Может на автобусе? — Пёхом, мой дорогой друг. Опера ноги кормят. «Пошли», – наставительным голосом произнес Петрович. После чего он бодрым шагом пошел по улице. Следом, подняв воротник куртки, быстро зашагал Саня. До указанного в газете адреса они дошли довольно быстро. Дом, где жила экстрасенс, представлял собой обычный панельный дом. Серая, унылая пятиэтажка с деревянными дверями. Окна, выкрашенные в светлые тона, будто подрожали желтым краскам надвигающей осени. Они даже немного украшали серое здание. Оперативники подошли к подъездной двери. Первым вошёл Саня, за ним Петрович. Подъезд принял оперативников безрадостными, плохо окрашенными стенами. Пол подъезда был на удивление чист. Нужная квартира оказалась на втором этаже. Мужчины молча поднялись на этаж, пройдя мимо ряда разбитых почтовых ящиков. Петрович бросил взгляд на это безобразие. «Шпана малолетняя» – угрюмо подумал он. Вот и нужная квартира. Деревянная дверь, окрашенная коричневой краской, без изысков. На двери белый номерок с чёрной цифрой 20. Оперативники немного постояли возле двери, прислушиваясь к тишине подъезда. Наконец Петрович нажал черную кнопку звонка. Послышалось шуршание замка и дверь квартиры распахнулась. Перед ними предстала высокая женщина в темном, плотном платье до пола. Оно полностью скрывало фигуру женщины. Никаких украшений на ней заметно не было. Черные как смоль волосы, сзади затягивались в тугой узел. Густо накрашенные глаза пристально смотрели на вошедших мужчин. Тонкие губы без следов помады, плотно сжаты в тонкую полоску. Женщина не проронила ни звука. Мужчины, немного растерянные такой встречей, молча смотрели на хозяйку квартиры. Молчаливая пауза затягивалась. — Мы по объявлению. — первый начал Петрович. — Сто рублей. — произносила обладательница платья и пристально уставилась на Петровича, словно она была удав, а он – кролик. Оперативники переглянулись. — Да, конечно. — пробормотал Саня. Женщина развернулась и прямая, словно высокая темная башня, плавна ушла в комнату. Петрович и Саня проследовали за ней. Комната представляло собой темное помещение, с убогой обстановкой. Простые, но плотные шторы не позволяли осеннему солнцу заглянуть в помещение. По середине комнаты стоял круглый стол, некогда выкрашенный синей краской. Но краска потускнела, местами виднелись темные, прожжённые пятна. За столом восседала хозяйка квартиры. Напротив нее, возле стола, находились два табурета. Оперативники заняли их и Петрович протянул листок, с чёрно-белым снимком пожилой женщины. Недавней жертвы преступника. — Вот на эту женщину напал злодей. Вы можете нам сказать кто это сделал? — Ну, я работаю в несколько другом амплуа. — Ясно. — молвил Петрович четко показав, что дальше здесь находиться нету смысла. Женщина, вздрогнув, словно почувствовав уходящие деньги, пристально всмотрелась в полученный снимок. Немного помолчав, она произнесла: — Я вызову духов подземного мира. Саня непроизвольно дернулся. Видимо дало себе знать уличение мистическими рассказами. Он с детства верил во все таинственное и необычное. — Не пугаетесь, я оберегу нас защитной пентаграммой. Женщина опустила руку под стол и достала оттуда керамическую чашку с солью. Взяв щепотку, она не очень внятно зашептала, рассыпая соль по столу. Петрович тяжело вздохнул и продолжил смотреть этот спектакль абсурда. Ни колдунам, ни экстрасенсам он не доверял. Считая все это способом облапошивания людей. Слова, произносимые ведьмой, хоть и были знакомы, но смысл сказанного улетучивался от него. Он смог разобрать только одно: духи, помощь, заклинаю, отец милосердный. Наконец она закончила сыпать соль. И перед оперативниками предстала пятиконечная звезда, из белоснежной соли. Поставив чашку на стол, она достала откуда-то снизу черную свечу и воткнула ее в соль. В руке женщины появился спичечный коробок. «Ловко» мысленно восхитился Петрович. Саня сидел тихо, как первоклассник перед строгим учителем, и во все глаза смотрел на женщину. Чиркнув серой головкой о коробок, вспыхнул маленький огонек. — Развейся тьма! Я, Моргана, разгоняю тьму! — крикнула женщина и зажгла свечу. После чего откинулась на спинку стула и устремила свой пронзительный взор в верх. Саня непроизвольно посмотрел туда же. Белый потолок украшала одинокая лампочка, висевшая на черном проводе. Больше ничего примечательного не было, ни духов, ни чего другого. — Асмодей! — воскликнула она и развела руки в сторону. После чего властно произнесла: — Астарот и Везельвул, будьте моими свидетелями. В самом темном углу комнаты стояли двое: Один, высокий закутанный в зеленых плащ, державший посох. Он устало сложил свои руки на посохе, упершись подбородком в ладони. Мужчина внимательно следил за ведьмой. Другой, полный мужчина, был одет в очень дорогой костюм. Его пухлые пальцы украшали кольца и перстни с крупными камнями. В отличии от своего собеседника он не смотрел на ведьму, а занимался более важным делом. Мужчина поднес правую руку к лицу и критически оглядел красный рубин на безымянном пальце. Слегка дунув на него, он потер камень об лацкан пиджака. После чего снова поднёс его к лицу, любуясь багровыми переливами. — Что-то я не припомню её. — прищурив глаза произнёс, тот, что с посохом. Его собеседник, достав из внутреннего кармана золотой лорнет, с ручкой из слоновой кости, взглянул сквозь него на ведьму. — Да, действительно, дорогой Верделет. Дама мне не знакома, но что-то в ней есть. — Не вижу никакой силы, пустышка. — Ничего вы не смыслите в женщинах. — пристально рассматривая хозяйку дома, произнес мужчина с лорнетом. — Может к себе возьмем? Тело еще не увяло. — Новую куклу захотел? Фигура с лорнетом улыбнулась. — Да, мне всё равно, бери если хочешь. — устало произнес Верделет не меняя позы. — Люцифер! —Басом крикнула ведьма, запрокинув голову. Фигура с посохом вздрогнула, и осмотрелась вокруг. — Патрона боитесь? — с улыбкой произнес полный мужчина. — Да, ну тебя Мамона. Подальше от начальства, поближе к шабашу. Мамона ничего не ответил, лишь капризно скривил толстые губы. — Покажись! Предстань перед нами. — закричала ведьма и уронила голову на грудь. Откуда-то с боку послышались нечленораздельное бормотание. — По-моему, она шарлатанка. — очень тихо произнес Саня. — Подождем, потом предъявим. — Также тихо ответил Петрович. Разыгрывающийся спектакль начал потихоньку его веселить. — Заклинаю всеми демонами ада, я вскрываю печать Соломона. Ведьма сжала кулаки перед собой и начала крутить ими имитируя разрывание бумаги. — Бред. — Фыркнул Мамона и убрал лорнет во внутренний карман. — Нет, нельзя так порочить высокое искусство! — с негодованием воскликнул Верделет. — Я сейчас. И Верделет, запахнувшись в плащ, вошел в стену. Петровичу показалось движение в углу, и он повернул голову в направлении звука. Но в углу была лишь темнота. «Показалось». — подумал он. – «Пора кончать представление». В темном углу, куда только-то посмотрел оперативник стоял один Мамона. Но он был не видим человеческому взору, и не слышим, ибо принадлежал другому миру. *** В неубранной однокомнатной квартире сидел худой небритый человек. Одет он был в засаленную майку и синие трико с пузырями на коленях. Сидел он на стуле, перед ним находился обшарпанный табурет. Крышка табурета застилала газета, на ней полупустая трехлитровая банка с пивом и граненный стакан. Вокруг валялись огрызки рыбы, чешуя и плавники. Рядом лежал крупный карась, печально дождавшийся своей очереди. Человек смотрел юмористическую передачу, транслируемую на черно белом экране телевизора. Внезапно прям перед ним появилась высокая фигура, с развивающимся зеленым плащем. В руке он держал посох, с которым обычно ходят пилигримы в фильмах. Глаза его горели красным, дьявольским огнем. На голове возвышались загнутые, крупные рога. Они слегка дымились. От фигуры шел стойкий запах перегнившей листвы. Человек открыл от удивления рот. На губе повис не дожёванный плавник. Он недоуменно посмотрел на банку, затем на фигуру. — А ну пойдём со мной. Любитель бабушкиных кошельков. Фигура в плаще схватила мужчину за край майки и словно провинившегося котенка подняла с табурета. — Ай! — пискнул человек, и они исчезли *** В тот же миг, возле стола, где восседала ведьма, появился человек в майке. Он безумно вращал глазами и бестолково крутил головой. — Мать, честная! — удивленно вскрикнул Петрович. Ведьма не шевелилась она только бессильно уронила руки перед собой, глаза закатилась. Спустя пару секунд человек исчез. Запахло серой. Петрович вскочил, уронив табурет. Ему явно было не по себе. По телу побежали мурашки. Спина покрылась холодным потом. Впервые он столкнулся с действительно с чем-то непознанным. — Чертовщина. — пробормотал Саня, вскочив вслед за старшим лейтенантом. Ему было откровенно страшно. В каждом углу мерещились зловещие тени. В памяти разом всплыли все прочитанные мистические истории. Только теперь они проявились наяву. Ведьма, склонив голову, сама находилась в шоковом состоянии. Для неё это было крайне невероятно и поэтому она не знала, как ей себя вести. — Пошли от сюда. — толкнул Петрович Саню и направился к выходу. Саню не пришлось уговаривать. Он вытащил из кармана сотенную бумажку и бросил ее на стол. После чего резво выскочив в коридор, захлопнув дверь. Ведьма, услышав стук, захлопнувший двери, подняла голову. Взгляд ее был растерян. Лицо побледнело. Густая туш на глазах потекла. — Что за... — растерянно произнесла она. Но договорить ей не дали. Из темноты угла вышли две фигуры. Настоящие демоны ада: Верделет, следящий за ритуалами на шабаше и доставляющий на них ведьм, и его спутник – Мамона. Демон неумеренного богатства и роскоши. — Пошли. — коротко бросил тот, что с посохом. Мамона, плотоядно улыбаясь смотрел на нее. *** Стоя на улице, перед подъездом, Петрович достал пачку сигарет. Руки предательски дрожали. Его глаза действительно видели проявление чуда, но разум отказывался в это верить. — А ты мужика видел? — прикуривая, спросил он. — Бухать не буду с пацанами, по девкам бегать перестану. Женюсь! Петрович растерянно посмотрел на Саню. После чего помотав удивленно головой произнес: — Карась это был. Мелкий жулик. *** Прошло два дня. В отделение милиции № 54 прибежал взъерошенный мужчина, в черном пальто. Карасев Владимир Михайлович, мелкий жулик. Во всём признавшись, он написал явку с повинной. Он на коленях умолял оперативников запереть его в одиночной камере, с самым большим замком. Его забрала бригада скрой помощи. Моргана, она же - Авдеева Светлана Михайловна, пропала при невыясненных обстоятельствах. Дело об ограблении старушек было закрыто. Автор: Славик
    5 комментариев
    21 класс
    Деревня, которой нет на карте Этот случай произошёл зимой 1993 года. Тогда я, молодой и сильный, работал егерем в одном из лесных массивов Карелии. Природа там была не просто красива — она казалась первозданной, будто мир ещё не успел обзавестись следами человека. Сосны взмывали вверх, словно девятиэтажные дома, реки сверкали хрустальной чистотой, а воздух дышал такой свежестью, что от неё становилось неспокойно: слишком уж она была нетронутой, слишком правильной, будто выточенной по некому древнему лесному канону. Моя сторожка стояла в месте, где люди были большой редкостью. Сейчас её, скорее всего, уже снесли, а на её месте выросли коттеджи для местных чиновников — будто бы «щадя природу». Но тогда тишина здесь была не пустой, а густой, будто лес сам что-то шептал, и слова эти растворялись в воздухе раньше, чем успевали оформиться в мысли. Зима в тот год выдалась суровой и ветреной. Минус тридцать держались неделями, а то и месяц. Вода в маленьких речках замерзала почти до дна, особенно вдоль берегов, — это был настоящий природный шедевр, созданный без участия человеческих рук. Но в тот день мороз оказался особенно лютым: столбик термометра перевалил за минус тридцать, и даже лес будто съёжился от этого холода. Стоило выйти на ежедневный обход, как нос и подбородок тут же деревенели, а рот не хотелось открывать: хватило бы пары вдохов, чтобы схватить ангину. Я шёл мимо тех самых сосен, на которых топором ставил засечки. Лучше перебдеть, чем недобдеть: заблудишься — и даже стая голодных волков не сможет толком полакомиться — твой промёрзший труп окажется им не по зубам. Снег хрустел под тёплыми зимними сапогами и проваливался вниз, оставляя глубокие следы почти по колено. Люди здесь бывали редко: раз в год приезжало старшее руководство из министерства природных ресурсов Республики Карелия. Я прошёл километров пять и вдруг понял, что заблудился. «Да быть этого не может!» — пронеслось в голове. За десять лет работы я изучил этот лес до последней травинки летом и до каждого сугроба зимой. Но сейчас местность была совершенно незнакомой. Даже звериных следов не было видно на снегу. Меня охватил животный ужас. «Всё, хана мне, — подумал я. — Сначала шуба перестанет греть, потом начнутся холодовые галлюцинации, а потом… потом мороз доберётся до костей». Трёх часов на таком морозе хватало, чтобы закоченеть, если вовремя не вернуться домой и не выпить горячего чая с липовым мёдом — или стопку водки для верности. Я бродил так около часа, может, двух. Тело покрылось гусиной кожей, а потом меня вдруг бросило в жар. Лес в снежном одеянии по-прежнему стоял передо мной — неподвижный, чужой, будто застывший в одной вечной секунде. Холод добрался до разума. Вместо деревьев мне стали чудиться огромные белые чудища с когтистыми лапами — они будто вырастали из сугробов и тянулись ко мне. Я в последний раз огляделся: ни одной живой души. Даже ветер куда-то исчез. Только яркое, но совершенно бесполезное солнце било в глаза прямыми лучами — оно не грело, оно лишь слепило, подчёркивая ледяную бессмысленность происходящего. — Куда же я, чёрт побери, попал? — прошептал я. За десять лет в этом лесу я знал каждую тропу, каждый поворот. А теперь передо мной была какая-то иная земля — будто вырезанная из другого мира, сшитая из чужих снов. Леший? Да какой леший зимой! Да и всё это — бабкины сказки, дореволюционный вздор. Я был советским реалистом и материалистом: верил только в доказанные факты, а о том, что наукой ещё не объяснено, старался не думать. Возможно, именно это и было моей ошибкой. Мне стало совсем плохо. Сознание мутилось, а тело будто налилось свинцом. И вдруг пришла странная, пугающая волна тепла — такой покой, будто мороз больше не имел надо мной власти. Мне стало сонно, уютно, будто кто-то укутал меня в тёплое одеяло. Я медленно опустился на снег, лёг и почувствовал, как предсмертный сон накрывает меня, словно тяжёлое белое покрывало. Когда я открыл глаза, надо мной нависал деревянный потолок, потемневший от времени. На голове лежала мокрая тряпка с ледяной крошкой. Повернув голову, я увидел белую, скорее всего самодельную дровяную печь; внутри неё потрескивали дрова. На печи стоял железный котелок, из него шёл пар, и пахло ухой — но не привычной, а какой-то пряной, будто приправленной травами, которых в наших лесах не водилось. Я попытался встать, но не смог. У меня был жар. Еле выдавил из себя: — Где я? Как я сюда попал? И что это за дом? Дверь в комнату открылась, и в неё вошла совсем молодая девушка — почти ребёнок, лет семнадцати или даже моложе. Через плечо у неё была перекинута длинная русая коса. — Лежите, мужчина! Вам нельзя пока вставать. Сейчас мой дед придёт — он лекарь, он ещё не таких вытаскивал с того света. — Меня, наверное, ищут. Вся российская милиция и начальство… — Хи-хи, — слегка хихикнула девочка по-детски. — Что такое милиция? Слово-то какое смешное. Тут меня и осенило. Либо я оказался в глухой деревне старообрядцев, где ничего не знают про цивилизацию, либо… вовсе где-то в параллельной реальности. Второй вариант выглядел ещё более бредовым, чем первый, и я отверг его почти сразу. — Девочка, не смейся. Мне надо домой, к себе на работу, к жене, сыну. Вот я поправлюсь, скажи, как выбраться отсюда. Тут же есть какая-то дорога? Или, может, у вас повозка есть? Лошадь и телега… Сани, их зовут. Ну вы, деревенские, знаете. Девушка чуть поправила на себе длинный старинный сарафан — такой, который уже лет сто как не носили девчата, — и ответила: — Сани-то есть. А у кого их в лесу нет? И лошадь гнедая есть. Но вам, боюсь, придётся здесь задержаться. Не знаю, можно ли вам попасть назад. Надо у дедушки спросить. Он знахарь, он всё знает. Но одно не знаю: сможет ли он помочь вам выбраться. Он сейчас на охоте. Она поставила миску с ухой передо мной. — На, лучше ушицы поешьте. Вкусная — из корюшки с икрой. Я вас как малютку покормлю. Да вы и есть сейчас как ребёнок, наивный… если не блаженный. — Ну-ну, я егерь карельских лесов. А как тебя звать? — Ясения. Можно просто Яся. Моего деда величают Захаром. Сейчас он уже должен прийти с охоты. Ну что вы как ребёнок, божечки… Давайте уже кушать. И юная незнакомка Ясения начала кормить меня из деревянной ложки вкуснейшей ухой с сушёным укропом и острым стручковым перцем — а вкус у неё был такой, будто в нём пряталась целая история, которую я не мог вспомнить. В этот момент кто-то постучал в дверь. — Ой, деда пришёл! Сейчас я вернусь. — Не надо, Яся, я сам поем, — прохрипел я и взял ложку полуобмороженными руками. Превозмогая боль, я принялся есть, стоная от жжения в пальцах. Скорее всего, я получил лёгкое обморожение кистей, хоть и был в тёплых рукавицах. Карельский мороз ничего не боится. Но теперь мне казалось, что холод был не главным врагом. Конец Первой Части. Дверь в комнату, где я лежал на деревянной самодельной кровати, отворилась, и вошёл старик. Борода у него была длинная, до груди, нечёсаная, рубаха — похожая на украинскую вышиванку, сверху накинута вязаная пуховая жилетка, а на ногах — лапти, будто домашние тапки. Он осмотрел меня с неспешной, тяжёлой внимательностью, в которой чувствовалась не просто забота, а знание, купленное годами жизни в глуши. — Дед Захар, слушайте, мне надо домой, в Карелию. У меня жена в Питере, сын — десять лет, каждый день спрашивает: «Когда вернётся папа с работы, когда будет отпуск?» Я егерь лесного хозяйства Карелии. Карелия — ну, вы знаете, что это? Республика в Российской Федерации. Вы же русский, коль по-русски понимаете? Только говор у вас странный какой-то… будто из другого времени. Дед Захар помолчал немного, будто прислушиваясь не ко мне, а к чему-то за стенами дома. Потом наклонился, убрал тряпку со льдом с моей головы — его жёсткая, как наждачная бумага, борода кольнула мне щёку — и ровно сказал: — Ну, мужик, что могу сказать… Ты влип. Давненько у нас таких «засланных» из той степи не бывало. — Дед, говори не темни. Я что, застрял между границами времени? Какой сейчас год, чай? Надеюсь, опричников тут нет, тех, что при Иване Грозном шастали по деревням и не щадили даже детей? Старик усмехнулся без веселья: — Нет, мужик, обрадую тебя: Иван Грозный приставился почти триста лет назад, а опричнина и вовсе ещё раньше расформировалась. Государство Русь тоже исчезло — вместо него воцарилась Российская империя. Сейчас 18 января 1825 года. Эпоха Николая I. А мы — отшельники, вернее, небольшая деревня старообрядцев. Нас преследует негодник Николаша, царек недоделанный. Грозный-то хоть ирод был, но хоть в Европу не мотался, как дерьмо в проруби, и не вёз оттуда всякие бесовские штучки в виде табака и водки. Курить, запомни, мужик, — это небо коптить. Грех перед Богом и стыд. Как Пётр пришёл к власти, так и начал с немчиной якшаться, и так по сей день, а нас, приверженцев старой веры, в шею гонят да в Сибирь ссылают на каторгу. Я удивлённо присвистнул: — Вот это номер… И что теперь, я ваш? Я домой хочу, дед, помоги. Ты же знахарь, все дороги знаешь… Или… А, понял, вопрос глупый. Я не в лесу потерялся, а во времени. Я из 1993‑го. Ну как тебе, старому, объяснить это? Старик улыбнулся ехидно, но в улыбке не было насмешки — скорее горькое понимание человека, который слишком много видел: — Эх, мужик, мужик… Влип ты отнюдь ещё в то дерьмо. Тебе не надо было в этом лесу ходить. Судя по тому, что ты ещё не успел окоченеть, забрёл ты сюда вчера. А в этот день как раз в этом месте границы времён схлопываются и открываются только через год, в этот же день. Этот день у нас, у отшельников, зовётся днём временного равноденствия. Это очень редкое и неизученное явление здесь, в Карелии, и только на этой границе лесов. Тебе нужен год ещё здесь побыть. — Год?! — выдохнул я, чувствуя, как реальность снова плывёт перед глазами. — Ты не волнуйся, мужик, мы тебя не выдадим иноверцу Николаше. Только сиди тихо и никуда со двора не ходи. Я договорюсь с другими жителями-раскольниками. Работать руками умеешь? Нет — научим. Не хочешь — заставим. У нас так: кто сильнее, тот выживает в лесу. Еду у нас надо поймать в лесу или зарезать на подворье петуха раз в год. Мы бедняки-старообрядцы, что с нас взять? Мы царю не служим. Мы вольные люди. Не надо нам царской милости. Я кивал головой, а сам не мог осознать, что мне придётся целый год торчать в этой дыре XIX века без возможности даже почитать нормальную книгу, уж про телевизор с электричеством молчу. Но поделать я ничего не мог. Так прошёл день, два. Жар и озноб исчезли, будто их и не бывало, обмороженные кисти рук зажили и затянулись новой розовой кожей. Я рубил дрова, чистил снег во дворе, а вечером рассказывал юной красавице Ясении, как живут люди в другой реальности — в эпохе электроники, стиральных машин, телевизоров и автомобилей. Она слушала, открывая рот, и только охала да ахала: — Как здорово! Однажды она надела новый, выстиранный красивый сарафан и спросила: — Я суперская, правда? Это я её научил современным словам. Она засмеялась заливисто, а вместе с ней и я, хотя в смехе моём было больше горечи, чем веселья. Через полгода, когда на дворе стояло жаркое лето, я сидел с Ясей под яблоней и всё продолжал ей рассказывать о наших современных инновациях. А ещё через месяц я понял, что неровно дышу к этой юной, пышногрудой особе. Она была проста, не знала про дискотеки, про наркотики, про алкоголь и про шастанье по мужикам. Она была проста и чиста, как ангел во плоти — добрая, невинная, как младенец, наивная и в то же время очень умная и умелая в быту. Но чем чаще я смотрел на неё, тем острее чувствовал: я здесь чужой. И не только потому, что из другого времени. А потому, что даже её искренность была из мира, который мне не принадлежал. Конец Второй части. ---Часть третья * Часть третья Прошёл ещё месяц, и мы с Ясей полюбили друг друга по-настоящему. Она была моложе меня почти на двадцать лет: ей недавно исполнилось семнадцать, мне же стукнуло тридцать пять. Влюбиться в девушку из другого времени — в этом было что-то нелепое и в то же время неизбежное. Октябрь опускался на землю тяжёлым серым покрывалом. Скоро нам предстояло расстаться навсегда. В этой крошечной деревушке старообрядцев-раскольников XIX века у Яси почти не оставалось шансов на иную судьбу: отец её бросил, а мать умерла от лихорадки, когда девочке было всего три года. Ясении она совсем не запомнилась, а я стал для неё смыслом жизни. Порой, когда я ложился спать на свой топчан, она сидела в сторонке и чуть слышно плакала. Но я не мог здесь остаться. Может, где-то в глубине души я и хотел этого, но не мог. Это был чужой мир. Мой мир — лихие девяностые, с их пустотой и треском времени, когда зарплаты не платили по полгода, а пенсии старикам задерживали неделями. Мир Бориса Ельцина, мир очередей, пустых прилавков и странного, горького чувства свободы, которая пахла не цветами, а пылью. Это был мой мир, и только в нём я знал, куда ставить ногу, чтобы не провалиться в пустоту. Первые морозы ударили резко, будто кто-то повернул невидимый вентиль, перекрывая тепло. До нашего расставания оставался ровно месяц. Яся не отходила от меня ни на шаг, сидела, как тогда говорили, «в кручине», тихая и бледная, словно уже стала тенью самой себя. Я собирал походные вещи: рюкзак, немного еды, тёплые вещи. Лыж у меня не было — я ведь изначально не собирался задерживаться надолго, думал, что это обычный обход участка, на пару часов. Но теперь даже мысль о дороге по снегу без лыж казалась жестокой: мороз подбирался к тридцати градусам, и любой промах мог стоить жизни. Настал самый тяжёлый момент — момент прощания. Яся возилась в сенях, уже не плакала: она смирилась с тем, что мне нельзя оставаться. Я должен был вернуться в свою сторожку, а потом, если не уволят, взять отпуск. Хотя… увольняться было нельзя: на одну зарплату жены мы едва сводили концы с концами — её хватало разве что на самое необходимое. Дед Захар молча положил в мой рюкзак два вяленых омуля — на память. А Яся дала мне самое дорогое, что у неё было: медальон с её детским фото, где она стояла рядом с покойной матерью. В той эпохе фотоаппараты только начинали появляться, и для неё это был редкий, почти волшебный снимок — первый и, возможно, последний. — В глухой деревне она останется с этим стариком-старообрядцем, — думал я, стараясь не смотреть на неё, потому что один взгляд мог сломать всю мою решимость. — Он её не отпустит. Дед Захар посадил меня в сани, запряжённые старой гнедой лошадёнкой. Мы тронулись в путь, рассекая снежные сугробы. Мимо проносились зайцы-беляки, однажды мелькнула рыжая спина лисицы. Ясю с нами не пустили: дед боялся, что аномальное место может забрать её, затянуть туда, где время течёт иначе. Ветра почти не было. Только сосны-великаны стояли вокруг, словно мохнатые горы, покрытые толстым слоем снега. Мы ехали молча, и тишина казалась густой, почти осязаемой, будто сама природа прислушивалась к тому, что должно было произойти. Вскоре сани остановились ровно у той самой поляны, где год назад я впервые заплутал и оказался в этой аномальной зоне. Здесь реальность будто спотыкалась о невидимую черту, за которой начинался совсем другой мир — не тот, к которому ты привык, не тот, который считаешь своим. — Всё, дальше мне нельзя, — прошептал дед Захар, голос его звучал глухо, будто доносился издалека. — Сгину. Иди один, Ваня. Да поможет тебе Господь. Ступай с Богом. Шустрей. Ясению мою не забывай и храни её медальон до конца жизни. Я пошёл пешком, проваливаясь в снег. Сейчас бы лыжи… Но лыж не было, и каждый шаг давался тяжело, будто само время сопротивлялось моему возвращению. Минут через двадцать я заметил на сосне знак, вырубленный топором. И тут меня осенило: это была моя зарубка, сделанная год назад, когда я впервые пришёл сюда. Знак, который должен был помочь мне найти дорогу, но вместо этого стал ключом к чему-то большему. И в тот момент, когда я коснулся рукой шероховатой коры, мир дрогнул. Пространство будто выдохнуло, и я почувствовал, как невидимая нить, связывавшая меня с той деревней, оборвалась. Я вернулся в своё время — в свой родной 1993 год, пусть голодный и неустроенный, но свой. К жене, к сыну, к своей сторожке, которая теперь казалась не убежищем, а просто местом, где можно переждать непогоду. На следующий день я узнал, что меня уволили из лесничества заочно. Министерство ресурсов и экологии Республики Карелия решило, что я больше не нужен. Но я почти не удивился. Вскоре мне подвернулась работа на заводе токарем. Когда-то я учился на токарное дело в политехническом, но судьба увела меня в лесничество. Теперь казалось, что это был знак: будто сама жизнь подталкивала меня к мысли, что лес — это не просто деревья и тропы, а целый мир загадок, где время может сбиться с ритма, как часы, забытые на морозе. С того момента прошло почти сорок лет. Мне уже за шестьдесят. Я стар, и тело всё чаще напоминает о том, что время не повернуть вспять. Но память упрямо хранит тот простодушный, ласковый взгляд Ясении и её заливистый смех: «Хи-хи…» В ящике стола до сих пор лежит её медальон. Жена умерла год назад. Сын уехал в Лондон ещё до всех потрясений и там прижился. Мы почти не общаемся — так, редкие сообщения в мессенджере на день рождения или Новый год. Теперь я одинок. И, глядя на этот медальон, где маленькая Яся запелената и прижата к матери, я всё время думаю: а правильно ли я поступил, когда вернулся? Променял ли я живое тепло, искреннюю любовь и тихий мир старообрядческой деревни на эту одинокую цивилизацию, где я не нужен даже собственному сыну? Может быть, та аномальная зона была не просто местом, где время шло иначе. Может быть, она была дверью в другую судьбу. И я её закрыл. Андрей Музюкин
    2 комментария
    14 классов
Закреплено
  • Класс
509264387227
  • Класс
509264387227
  • Класс
Показать ещё