История | Скучно не будет

Июльским днём 1942 года, в самый зной, в Кремль вызвали Николая Байбакова, тридцатиоднолетнего заместителя наркома нефти. Хозяин кабинета не спеша поздоровался с ним за руку и будничным, почти домашним голосом заговорил о том, что Гитлер рвётся на Кавказ. Потом прошёлся вдоль стола и чуть твёрже поставил два условия. Байбаков слушал и понимал, что второе условие отменяет первое. Суть первого сводилась к тому, чтобы «ни одна капля» кавказской нефти не досталась противнику, ведь фюрер сам признал, что без него войну не выиграть. За каждую тонну, попавшую к врагу, спросят с Байбакова, и спросят по законам военного времени. Выдержав паузу, вождь сформулировал и обратное. Поторопится замнаркома, подорвёт вышки, а враг так и не подойдёт, и армия останется на голодном пайке без бензина, тогда с него спросят ровно так же (в мемуарах Байбаков приводит оба приговора дословно, и звучат они одинаково). Байбаков долго молчал, потом решился и негромко заметил, что выбора у него, выходит, нет. Сталин

Удар пришёлся около часа ночи, когда в носовом отсеке атомной подводной лодки К-56 почти все спали. Погас свет, загудел в темноте сжатый воздух, а за переборкой, во втором отсеке, вода уже добралась до аккумуляторов. Лейтенант Александр Кучерявый оказался здесь старшим по званию, хотя экипаж был ему чужим. Он посчитал людей и посчитал дыхательные аппараты, и сходиться эти два числа никак не желали. А ведь день, читатель, сложился на редкость удачно. Тринадцатого июня 1973 года лодка отстрелялась в Японском море на «отлично», все ракеты легли в цель, и теперь она шла домой в надводном положении, сопровождаемая крейсером «Владивосток». На борту собрались сразу два экипажа, свой и с лодки К-23, да ещё заводские наладчики из Ленинграда, так что жилой отсек, по выражению морского писателя Николая Черкашина, напоминал перенаселённый плацкартный вагон. Старший на борту, капитан 1-го ранга Ленислав Сучков, после вечернего чая прилёг в командирской каюте. Оба командира, Четырбок и Хоменко, коро

Вечером 8 мая 1945 года французский генерал Жан де Латр де Тассиньи вошёл в зал бывшего военно-инженерного училища в берлинском Карлсхорсте и окинул взглядом стену за столом президиума. Там уже готовили место для флагов стран-победительниц. Советский там был, американский с английским тоже, а вот французского генерал не нашёл. Через несколько часов здесь предстояло поставить точку в войне с Германией, а маршал Жуков, надо думать, накладок бы не потерпел. Вся эта спешка началась сутками раньше, в Реймсе. Там, в штабе Эйзенхауэра, в 2 часа 41 минуту ночи 7 мая Альфред Йодль подписал акт о капитуляции, и Сталин остался очень недоволен. Подписывать, решил он, надо в Берлине, и Жукову по телефону было сказано коротко: «Представителем Верховного Главнокомандования советских войск назначаетесь вы». Союзникам пришлось ехать на вторую церемонию, и тут случилась первая неловкость. Утром на аэродроме Темпельгоф советские офицеры встречали самолёт, ожидая увидеть Эйзенхауэра, а из него вышел амери

Ковёр был роскошный, и никто бы на него лишний раз не взглянул, потому что немецкий офицер в оккупированном Ровно мог возить с собой что угодно. Его постелили поверх охапки пахучего сена на дне брички и как следует подоткнули края. Лежал этот ковёр не для красоты. Под ним ехали в город чемодан, гранаты и два автомата, а в чемодане лежала партизанская рация. Ровно в ту пору считался столицей гитлеровской Украины, и ходил по нему бравый обер-лейтенант Пауль Зиберт, которого знали и в ресторане «Дойче гофф», и в штабных кабинетах. Звали обер-лейтенанта Николаем Кузнецовым, родом он был с Урала, а немецким владел так, что спокойно выдавал себя за наследника родового имения в Восточной Пруссии. Была у него только одна неприятность, зато постоянная. Отряд Медведева стоял почти в ста километрах от города, гонцы шли туда долго, попадали под облавы полиции и засады националистов, а срочное донесение за это время успевало протухнуть (разведка, как и рыба, ценится свежей). Вот и решили послать в

Ранним августовским утром 1967 года в квартире редактора Людмилы Алексеевой зазвонил телефон. Вежливый голос представился капитаном Миролюбовым и спросил, не могла бы она зайти к нему сегодня. Фамилию капитана, как и сам вопрос, следовало понимать условно: в этой организации настоящие имена называли редко. К вечеру она уже знала о нём кое-что важное, а он о ней так и не узнал ничего. В кабинете капитан начал с мелочи. Её вызвали, сообщил он, потому что номер её телефона нашёлся в записной книжке Гинзбурга. Посетительница ответила, что и у неё в книжке есть его телефон, а про себя отметила первую ложь (Гинзбург сам говорил ей, что оставил записную книжку в надёжном месте). Александр Гинзбург сидел в следственной тюрьме с января, и взяли его за «Белую книгу», самиздатский сборник о деле писателей Синявского и Даниэля (за границей его напечатали в том же 1967 году). Алексеева, сотрудница издательства «Наука», дочь фронтовика, не вернувшегося с войны, и разведённая мать двоих сыновей, числ

По рассказам сослуживцев, адмирал Нахимов был человеком нарядов не любившим. Ходил в старом сюртуке, к орденам относился равнодушно, к внешнему блеску тем более. Тем страннее казалось офицерам осаждённого Севастополя, что на бастионы он упорно поднимался в золотых адмиральских эполетах, видных неприятельским стрелкам за версту. Разгадку этой странности, по словам Тарле, поняли только потом. Начиналось всё с бедности. Отец будущего адмирала, отставной секунд-майор, владел небольшим имением на Смоленщине, и детей у него было одиннадцать. Все четыре сына пошли в Морской кадетский корпус, и, как пишет журнал «Военная история», из простого расчёта, ведь там часть расходов на обмундирование и содержание кадетов брала на себя казна. Павлу пришлось два года ждать своей очереди. Потом было кругосветное плавание на фрегате «Крейсер» под началом Михаила Лазарева, батарея на линейном корабле «Азов» в Наваринском сражении и первый Георгий. А в ноябре 1853 года эскадра вице-адмирала Нахимова вош

«Контора психиатрической клиники сим удостоверяет, что больной Есенин С.А. находится на излечении в психиатрической клинике с 26 ноября с. г. и по настоящее время; по состоянию своего здоровья не может быть допрошен на суде». Эту бумагу с подписью ассистента в последние дни ноября 1925 года унесла из конторы двадцатипятилетняя женщина с фамилией, известной всему миру. Звали её Софья Андреевна Толстая, она приходилась внучкой Льву Николаевичу и всего два месяца назад, 18 сентября, расписалась с Сергеем Есениным. Справку эту она добывала с умыслом, и суд в ней упомянут неспроста. В сентябре того же года супруги возвращались поездом с Кавказа, и на перегоне от Серпухова до Москвы пьяный поэт попытался ворваться в купе дипломатического курьера Рога. На поэта завели уголовное дело, и на этот раз оно пахло оскорблением государственного человека, что было куда серьёзнее прежних скандалов в кафе (тем паче с политическим оттенком). 29 октября Есенин давал показания в 48-м отделении милиции, и

При Буше-старшем в Белом доме вручали шуточную премию имени Брента Скоукрофта. Награда доставалась тому, кто нагляднее всех заснёт на совещании с президентом. Судейство учитывало длительность сна, его глубину и изящество пробуждения, а за храп, по словам Роберта Гейтса, давали дополнительные очки. Первым лауреатом стал сам Скоукрофт, советник президента по национальной безопасности. Одно из своих лучших выступлений он, судя по всему, показал осенью 1989 года, когда принимал у себя в кабинете опального москвича Бориса Ельцина. Опальным Ельцин к тому времени числился уже второй год. В ноябре 1987-го его сняли с Московского горкома, потом вывели из кандидатов в члены Политбюро и усадили первым заместителем председателя Госстроя, где бунтарю, по всей видимости, полагалось тихо доработать до пенсии. Вместо этого весной 1989-го москвичи почти девятью голосами из десяти отправили его на Съезд народных депутатов. А в сентябре его впервые позвали за океан калифорнийцы из «Эсалена», заведения

В августе 1936 года на берлинском вокзале из московского поезда вышла группа советских хозяйственников, и немцы на перроне начали оборачиваться им вслед. Нарком пищевой промышленности Анастас Микоян не сразу понял, в чём дело, а потом оглянулся на своих спутников. Все они были в одинаковых шляпах, ботинках и костюмах одного цвета и фасона, сшитых перед отъездом в московском ателье. Так началась первая заграничная командировка человека, ходившего до того в гимнастёрке и армейских сапогах. Ехал Микоян не на экскурсию. К 1936 году его наркомат успел построить семнадцать крупных мясокомбинатов, десятки консервных и молочных заводов, почти две сотни хлебозаводов, и многое возводилось по американским проектам. Теперь предстояло увидеть всё своими глазами и, как выразился нарком, «попробовать, как говорится, на зуб», а заодно закупить образцы оборудования на выделенную валюту. Группу он подобрал за пару дней из директоров и инженеров, а Сталин, ознакомившись со списком, велел добавить инжене

Пачки долларов, брошенные из взлетающего вертолёта на лётное поле Минеральных Вод, милиционеры собирали ночью с фонариками. Бандиты швырнули их, как съязвил потом историк Фёдор Раззаков, «за причинённое беспокойство», и могли себе это позволить: в вертолёте лежали ещё почти десять миллионов. Беспокойство и правда вышло немалое. Ради этих денег утром 23 декабря они вывели из ростовской гимназии полтора десятка подростков с учительницей. В половине двенадцатого в бывшей школе № 25, ставшей гимназией с гуманитарным уклоном, шли уроки. Трое в масках вошли в здание, выстрелили из автомата в потолок у кабинета директора и распахнули дверь первого попавшегося класса. Пятнадцати подросткам и их учительнице Людмиле Сельховой велели выходить к автобусу (остальных ребят из класса отпустили), где ждали четвёртый бандит и шофёр, которого похитители остановили прямо на улице и под угрозой расстрела заставили ехать к школе. Одну девочку отпустили передать властям требования. Похитители хотели сига