В гостях у белки

Не ко двору Самый интересный парень с курса, Ринат, в которого были влюблены едва ли не все студентки, за двадцать лет сильно сдал. Он постарел и облысел, лишь глаза оставались такими же, как в молодости. Глядя на него, Нина даже радовалась, что он тогда предпочёл ей молчаливую Алю. Вернее, даже не предпочёл, а смирился с волей родителей, которые настаивали, чтобы он привёл в дом татарочку. Тогда, двадцать лет назад, стараясь не смотреть Нине в глаза, Ринат проблеял, что мол, так и так, Нина пришлась не ко двору, но он, Ринат, если она может просто бросить всё и уехать с ним на край света, готов. При этом он искоса поглядывал на неё и боялся: "вдруг согласится"? Нине стало противно — её отец тоже не был в восторге от Рината, но она сумела отстоять его. Леонид Иванович, после жаркого спора лишь заметил, что ему не нравится зять-татарин, он бы предпочёл русского зятя. Но, поскольку Нине, а не ему предстоит жить с ним, всё, что он может, это высказать своё неприятие. Нина уже выбирала свадебное платье, когда узнала, что свадьба будет, только вот, невеста не она. Ринат не стал отстаивать её перед родителями, просто принял их волю. Всё это осталось в прошлом. Теперь Ринат не сводил с Нины масляного взгляда. На встречу выпускников девяносто восьмого года приехала, от силы, пятая часть этих самых выпускников. Жизнь разбросала всех по разным странам и регионам, но и Ринат, и Нина смогли приехать, и каждый с нетерпением ждал встречи. Она с ним, а он с ней. Нина, конечно, тоже не помолодела, но у неё было перед бывшим возлюбленным большое преимущество: она осталась стройна, и волосы, хоть и потеряли блеск, всё ещё обрамляли её красивое лицо. Заиграла музыка, и он пригласил её на танец. — Ах, Ниночка, словно и не было всех этих лет, — услышала она его бархатный голос, который почти не изменился с годами. Если зажмуриться, можно было представить себе Рината таким, каким он был в юности: молодым, крепким, красивым... Но открыв глаза, она увидела перед собой Соловья-разбойника, с пузом, одышкой и полированной лысиной — теперь Ринат брил голову. — Эх, Ринат, что значит "не было"? Рассказывай, как ты? Как Альфия, дети? — Жена умерла десять лет назад, — печально покачал головой Ринат, — успела, правда, родить мне трёх дочек! Я женился второй раз, но другая жена оказалась воровкой, я выгнал её... теперь вот, бедую один. Девочки мои выросли, старших уже замуж выдал. Осталась только младшая, Алсушка. А ты? Ты как? Он сжал свои руки вокруг её талии, и она оказалась слишком близко к нему. — Пусти, Ринат, не надо, — попросила она, и он ослабил хватку, после чего они пошли за стол. — Ну, расскажи о себе, — продолжал допытываться Ринат, — замужем, дети? — Я в разводе, есть сын. В армии сейчас. — Так может мы с тобой того? Породнимся? — обрадовался он, подливая себе и ей вина. — Как.. породнимся? О чём это ты? — Я всегда жалел, что не уговорил тебя тогда уехать. Всю жизнь тебя вспоминал! Смотри! Он расстегнул рубашку, и показал ей шрам на животе. — Что это? — удивилась она. — Брат моей жены обиделся за сестру. Я не смог её полюбить, как ни старался. Ты, Нина, была со мной все эти годы! Ошеломлённая признанием, Нина посмотрела на Рината. Он уже не казался ей таким безнадёжным. Где-то в сердце трепыхалось давно забытое чувство. — О, Ринат! — сказала она, проведя рукой по его щеке. — Хочешь, я отдам за твоего сына мою Алсу? Она будет ему идеальной женой: красавица, умница, а как готовит! — неожиданно предложил он, и тут на Нину словно опрокинули ушат холодной воды. — О чём ты говоришь, Ринат! У моего сына есть девушка, она ждёт его из армии. А потом, как же традиции? Твои родители не потерпят такого! Мой сын не мусульманин! Ринат преклонил голову к её уху, и прошептал: — Отец уже слишком стар, он уже не всегда понимает, где он находится, а мать, та всегда тайно тебе симпатизировала. Ты ей нравилась, правда! Она даже сказала как-то: "жаль, мол, Нина не татарка"! — Вот, видишь! — кивнула Нина, и пригубила вина, — разных мы с тобой полей ягоды! Но Ринат её не слушал: — Поженили бы детей, зажили бы одним хозяйством, крепкой семьёй, — продолжал он, и казалось, сам верил в это. Нина смотрела на него, пытаясь понять, что это? Неужели бывшего возлюбленного так развезло с двух бокалов вина? — Нет дорогой, больше двадцати лет прошло, у каждого из нас своя жизнь, а в жизнь детей, сам знаешь, лучше не вмешиваться, — сказала она. — И всё-таки, приезжай к нам, я познакомлю тебя с дочкой, сама увидишь: она прелесть! — с чувством сказал он, — вы подружитесь! — Сколько ей? — спросила Нина. — Шестнадцать скоро будет! — ответил он. — Ну, взрослая совсем! Я за тебя спокойна, дорогой! — засмеялась Нина, — увидимся теперь на следующей встрече в альма-матер. Вернувшись домой, она повесила плащ, села за стол и уставилась в стену. Она так и не вышла замуж. Один за другим, ушли родители. А её сыну, который мог бы сейчас служить в армии, и быть для неё светом в окошке, она не дала родиться. Она убила его, узнав, что "пришлась не ко двору", и что любимый её предал. Лютик

За что? Даша приходила к моей дочке часто. Они были ровесницами. Даша жила в соседней квартире. Родители девочки были конченными а л к а ш а м и. Просто буквально не просыхающими. Это периодически доставляло разные проблемы. Шумели, захламляли тамбур. Путали двери – могли ломиться ночью в нашу, будить Славу. Ярославе поставили д и а г н о з в семь лет. Р а б д о м и о с а р к о м а. С тех пор мы часто жили в больницах. А когда отдыхали от лечения дома, Дарья постоянно торчала у нас, чем жутко меня раздражала. Я терпела – лишь бы Славочке было хорошо. Муж пихал меня в бок: - Натяни хотя бы улыбку-то. Чего с лицом у тебя? - Не могу. – всхлипывала я. – Наша на волоске висит, угасает с каждым годом. А эта… за что вот им такая? Почему у них здоровый красивый ребёнок? - Спасибо бы сказала. Она играет с Ярославой. Заботится. Это было правдой. А когда Слава слабела и проводила время в кровати, Дашка читала ей книжки вслух. - А если она из своей квартиры заразу какую принесёт? Нашей-то много не надо. – упрямилась я. Толя махал на меня рукой, и выходил из кухни. Когда Славочка только заболела, нам сразу сказали, что шансов выздороветь у неё ничтожно мало. - Родите второго, пока не поздно. – прагматично посоветовал врач. - Выживаемость при таком д и а г н о з е в среднем пять лет. Но у нас не получилось родить другого. А заниматься своим здоровьем – выяснять, что да как – нам было некогда. Вся жизнь превратилась - нет, не в спасение – в надежду на спасение. В бесконечные больницы и короткие передышки. Так мы протянули почти три года. Дочке становилось всё хуже. Когда Слава засыпала, Даша приходила ко мне в кухню. - Давайте я помогу вам, тётя Света. При этом смотрела на меня такими голодными глазами, что я начинала выставлять на стол всё, что было в холодильнике. Даша сначала отнекивалась. Потом ела, как с голодного края приехала. А я ругала себя за то, что не догадалась покормить её раньше. Ругала судьбу, за то, что мой ребёнок умирает, а эта вон… ругала себя за эти мысли. Вопрос «За что?» оставался без ответа. Семёновы продолжали пить, как не в себя. Даша всё время, пока Ярослава была дома, проводила у нас. Почти всё. После школы сразу к нам. Она сама по себе была хорошей, и не раздражала бы меня, и даже нравилась бы мне, если бы не напоминала своим существованием и частым присутствием в нашем доме о несправедливости. Почему у Семёновых, которые не помнят уже, наверное, как их зовут, есть такая Даша. А мне достался больной ребёнок. Моя участь – больницы и аптеки, страдать и смотреть, как угасает моя Славочка. Думаю, иногда Даше дома доставалось от родителей. Через стену было слышно, как мать орала на неё по вечерам, может быть и била. Но девочка никогда не рассказывала ничего о своей семье. Об обстановке дома. И ни разу на что не пожаловалась. Когда Ярославе стало совсем худо и никакие варианты лечения больше не помогали, врачи уклончиво сказали, что лучше ей побыть дома, с родными. - Последние дни? Вы это хотели сказать? – зло спросила я. - А вот это одному Богу известно! Но я понимала: чудес не бывает. Это было ещё одной составляющей нашей жизни в последние три года. Я пыталась вымолить у Бога чудо. Исцеление для Ярославы. Не вымолила. В последнюю ночь Слава сказала: - Поспи рядом со мной сегодня, мама. - Конечно, детка! Я слышала в полуметре от себя её прерывистое дыхание и слёзы катились по моим щекам. Градом. Я долго сдерживала эти слёзы. Обе мы чувствовали, что конец близко. Но я не хотела верить. Даже сейчас не хотела. - Мам, отпусти меня. Я так измучилась! – вдруг сказала Слава. - О чем ты, деточка? Врачи сказали, что можно будет сделать ещё операцию. Чуть позже просто. - Я не хочу ещё операцию. Я просто устала. Мы помолчали. - Мам, почему ты Дашку не любишь? Она такая клёвая! Лучшая моя самая подруга. Сестричка моя. - Бог с тобой, Славочка! Кто тебе сказал, что не люблю? - Мне так кажется. Она правда очень хорошая. – Ярослава подумала и добавила. – Скажи Даше, что я передам её просьбу. После этого Слава уснула. Ушла она тихо, во сне. Без криков, без агонии. Утром я долго сидела, держа её холодную руку и глядя в никуда. Слёз больше не было. Я выплакала их ночью. Даша пришла после школы к нам. Увидела простыню на зеркале и заплакала. Плакала, уткнувшись лбом в косяк. - Ладно. Я пойду. Извините. – прорыдала она. - Погоди-ка. Зайди. Я отвела её в кухню. Непослушными руками сделала бутерброды, чай. - Она сказала, что передаст твою просьбу. Это о чём? Даша ахнула и закрыла рот рукой. - Говори. – велела я. - Не могу. Мне стыдно! Но я была непреклонна. И Даша, поминутно каясь, поведала, что когда они с моей дочерью болтали о том, как Ярослава окажется в царствии Божьем, то попросит Бога дать Даше других родителей. Даша в какой-то момент сказала, что хотела бы именно этого. - Это плохо. Я знаю. Мне стыдно! – талдычила Даша. Мне стало её ужасно жаль. - А почему ты попросила о таком? Наверное, злилась за что-то на маму? Девочка кивнула. Через пару месяцев к Семёновым по заявлению из школы явилась комиссия из опеки и Дашу забрали. Она не плакала. Видимо, не думала, что там, куда её везут, будет хуже. Толя позвал меня поговорить – он видел всю процедуру. - Этим вообще плевать. Они даже не чухнулись. Забирают, и ладно. - Зачем ты мне об этом говоришь? – не поняла я. - Дашка-то, а? Кремень. Опять не заплакала. Поди раз только и плакала. Когда Ярославы не стало. - Зачем ты мне напоминаешь?! Я разревелась. Господи, что им всем от меня надо?! - Давай возьмём её? Опекунство оформим. Хорошая девчонка. Я не верила своим ушам. Что он мне предлагает? Мой собственный муж? Взять к нам Дашу? - Подумай. Чего бы хотела Слава. Подумай! Я подумала. Он был прав, и я это знала. Но как мне полюбить этого ребёнка? Если она всегда была только раздражителем для меня. Как переломить себя в этой ситуации? Мать у неё пила, была ужасной матерью. Но разве лучше мать, которая не любит? Я посмотрела наверх. Где ты там, Славочка? Смогла ли ты выполнить просьбу своей подруги? И если смогла, то почему так затейливо? Я думала сутки. Меня мотало из стороны в сторону. Мне не дали толком побыть матерью, свой материнский инстинкт я не реализовала. Рожать своего мне было страшно. Я знала, какая невыносимая боль – терять ребёнка. Да пока об этом и речи не было. Но Даша… - Ладно. – сказала я мужу в обед следующего дня. – Давай попробуем узнать, что нужно для оформления опеки. Через несколько месяцев мы продали квартиру и купили другую, подальше от прежнего места жительства. Подальше от Семёновых. Перед переездом я два часа рыдала в Славкиной комнате. Уезжать, вопреки всему, было больно. Больнее, чем видеть комнату дочери каждый день. Нам удалось стать опекунами Даши. Толя сказал, что в будущем рассчитывает удочерить её. Семёновы продолжали пить, поэтому, я не исключала такого варианта. Я старалась быть для Даши хорошей матерью, но камень за пазухой продолжал отягощать мои будни. Однако, я ничем не выдавала себя. Чего мне стоят попытки полюбить Дашу – никто не знал. Может только Толя догадывался, и то я научилась скрывать. А через полгода, как гром среди ясного неба, выяснилось, что я беременна. Даша почему-то прыгала до потолка. - Ура! Ура! Ура! Мне кажется, именно тогда я улыбнулась ей искренне. Впервые. - Ты-то чего скачешь? Думаешь, ребёнок - это весело? - Да! Конечно, весело, тётя Света! Весело и круто! Дашке уже исполнилось одиннадцать, она мне во всем старалась помогать. Этот факт потихоньку растапливал лёд в моей груди. Родился здоровенький мальчик. Мы привезли его домой, положили в кроватку и суетились в кухне. - Как назовём? Ярослав? – спросила Даша. - Ой, нет! – кольнуло сердце. – Нет. - Ладно-ладно. Она всё бегала в детскую и возвращалась с докладами. - Спит! - Глазами вращает! Я хохотала. - Чего ты мелешь? Как он может вращать глазами? Даша в очередной раз унеслась в комнату и завопила оттуда. Я, бросив всё, побежала следом. - Что такое? - Улыбается! Мама, смотри, он улыбается! Мама… "Мистика в моей крови"

Он уже ушёл, а Фроська всё лежала в высокой траве с задранным сарафаном. Тело её и мысли окоченели, казалось, что никогда она больше не сможет пошевелить ни рукой, ни ногой - до того всё казалось ей чужим и нереальным. Но вечер, идущий к Фроське с востока, коснулся сине-золотым рукавом травы и сильнее потянуло у земли речной прохладой. Фроська пошевелилась, нащупала сбившийся с головы платок. Она села и стала выщипывать из платка соломинки, затем поправила волосы, оттолкнулась от земли и, словно пьяная, пошла, пошла, задевая берестяным пестерем то сомкнувшиеся цветки цикория, то пряный тысячелистник, то анис... По правую от Фроськи сторону дремал незыблемой стеной лес и пики высоких елей молчаливо тянулись к розовеющему небу. А где-то там, далеко за лугом, оставалось поле, и мать с отцом и старшей сестрой остались на ночь, чтобы утром продолжить жать рожь, а Фроську отправили домой кормить скотину, и никто из них не мог догадаться, что до дома Фроська доползёт уже другой. Парень увязался за нею у ручья, что вился в лесочке между полем и просторным лугом. Кто он и откуда Фроська не знала, но лицо его казалось знакомым, возможно, захаживал к ним на гуляния или встречались на полях. Вел он себя приветливо, имел мягкие бабьи черты, красивые и невинные, как у телёнка, и Фроська не испугалась. Однако было в нём что-то чрезмерно игривое, глаза блестели недобрым умыслом, который Фроська уловила не сразу. - Давай помогу донести пестерь. - Сама управлюсь, лёгкий он, - увернулась Фроська от его руки. - Ишь какая строптивая, - улыбался паренёк. Как его зовут, Фроська так и не допыталась, поэтому своё имя тоже раскрывать не стала. Парень ловко забалтывал простодушную Фроську, пока они отходили далеко от поля. Ничего о себе он не рассказывал, а всё о грибах, да о неважной охоте, говорил, что комку свою с лисичками оставил у ручья. Так и не поняла Фроська откуда он взялся. - А чего это ты увязался за мной? Тебе домой ещё. Возвращайся назад. Хватит за мной плестись! - А я пока своё не получу от тебя, не отделаюсь. - Чего получишь?.. - испугалась Фроська и задком, задком от него... Ничего не ответил юноша - ка-а-ак прыгнул на Фроську, как завалил её в трескучую траву... Фроська криком зашлась, а он по щекам её свободной рукой раз-два, раз-два! - Не ори, ду ра, всё равно никто не услышит. Тут-то и разглядела Фроська в его лице дьявольский порок: проступал он на щеках красными пятнами да в глазах телячьих бился огнём. Ни единой душе Фроська не поведала о случившемся. Жестокий отец точно убьёт её в гневе, вон, на матери живого места нет, всю изувечил, и саму Фроську с сёстрами тоже не жалел. Выплакала она всё по дороге и зашла во двор твёрдой поступью, сразу за дела взялась: то поросят кормить, то птицу. Всё по-тёмному. - Ты где была так долго, Фроська? Свиньи все извизжались, чуток нас с Грушей не съели, - выговаривала ей, ходя по пятам, младшая сестра-пятилетка Дуняшка. - Мамка говорила, что ты засветло явишься, а уже темень какая. - Сама и покормила бы! Уйди! - огрызалась Фроська, вываливая в свиное корыто подобие помоев. - Мои обязанности - это Грушу нянькать, поди сама попробуй, уморила она меня, козявка мелкая, - бухтела наставительно Дуняшка. - Уйди, говорю! Не хватало мне ещё твоих учений! Фроська отёрла руки о заборную тряпку и подхватила на руки двухлетнюю Аграфену, попросту Грушу. Склонилась вместе с ней над корытом с водой, умыла и ребёнка и себя, сполоснула руки. Девочка крепко обняла за шею сестру и потрогала волосы: - Фрося моя... Хорошая. Фроська сдавленно всхлипнула. *** Под конец осеннего мясоеда выдавали замуж старшую сестру Фроськи. Хоть жених был беден, сестра радовалась: наконец-то можно сбежать от тирании отца. Фроська почти ничего не ела и плясать тоже не могла - нутро её переворачивалось от запахов пищи, мутило страшно и песнопения били по ушам, как раскалённый молот. Накануне она поняла, что отяжелела... Чем признаваться в своей беде родителям, Фроське было легче накинуть верёвку в сарае на балку и удавиться - так хотя бы мучаться долго не будет. Видала не раз Фроська, как пьяный отец избивал мать за мелкие грешки: ногами по животу или головой о крыльцо. Фроська и сёстры ходили перед отцом на цыпочках от страха, даже самая младшая, и та боялась его до беспамятства и если отец брал её на руки, дрожала и задыхалась от крика. - Тьфу! Бракованная баба, нарожала мне одних чёртовых девок! Чтоб тебя на том свете сатана в котле изжарил. Провались ты пропадом, гадкое бабьё! - шумел по привычке отец. Как выкрутиться из сложившейся ситуации, Фроська не имела ни малейшего понятия. Каждое утро она начала придирчиво рассматривать себя в зеркало, вертелась и так, и эдак... Живот долго не показывался, но Фроська отлично чувствовала, как бьётся внутри дитё. Поначалу Фроська ненавидела то, что было у неё в животе. Никаких материнских чувств не возникало в голове у шестнадцатилетней девчонки. Каждый день, просыпаясь, она мечтала, что ребёночек не подаст признаков жизни, не коснётся её нутра крылом бабочки и каждый раз, когда Фроська начинала думать об этом, ребёнок зачинал пинаться. После нового года Фроськин живот усиленно попёр в рост. Сложнее стало Фроське управляться по дому - как потаскает что-то тяжёлое, так ноет и ноет он... - Что такое, Фрося? Не заболела? - интересовалась мать. Фроська, отдышавшись, разгибалась. - Нет, маманя, здорова я. Скрывать живот под широкими сарафанами было не сильно трудно, тем более полнела Фроська во всех частях, наливалась соком, как яблоко. Ближе к весне и отец заметил: - А ты, Фроська, покруглела за зиму, - уцепился он взглядом за располневшую фигуру дочери. У Фроськи вся краска с лица сошла. Втянула в себя живот, как могла- да где там. Мысленно приготовилась к смерти. - Мда! Вот это я понимаю баба растёт! Хорошо мы тебя откормили, да и не битая ты всю зиму считай. Может, и жениха хорошего удастся сыскать, - довольно заключил отец. У Фроськи как камень с души упал - не догадываются! - А ну-к! Покрутись перед батей! Фроська скованно прошлась по избе, насилу выдавливая улыбку. Мать, лучась гордостью, подошла к дочери. Покрутила её, любуясь. - А какая она у нас красавица, ты только посмотри, папаня! Волосы чёрные, как сажа, глазки зелёные, как травка весенняя, а носик-то какой! Чисто картошечка! Фроська нахмурилась - уж кем-кем, а красавицей она себя отродясь не считала. Что хорошего в тех глазах её, грустных, как у коровы? А волосы тёмные и толстые, как леска для крупной рыбы? Вот у Дуняшки, мелкой пакостницы, другое дело: мягкие, белые, как пушок... А уж о носе и говорить не приходится - картошка она и есть картошка! Вскоре пришлось Фроське утягивать живот тряпками и за это ребёнок толкал её ещё неистовее. - Терпи, окаянный, поскорей бы ты родился и избавлюсь я... - думала в сердцах Фроська. - Седьмой месяц пошёл... скоро уж. Лишь бы папаня не догадался. На исходе седьмого месяца Фроська с вечера почувствовала себя неважно. Живот периодически начало тянуть. Фроська изо всех сил старалась не издавать звука. Ночью поняла она, что начались роды. Прихватила Фроська своё одеяло и тихо-тихо покинула избу. Снег ещё лежал, но уже виднелись проталины. В темноте Фроська добрела до сарая, прошла в закут, где был навален запас сена, легла туда и приготовилась рожать. Животные волновались от Фроськиных стонов и ей приходилось закусывать кулак, чтобы их не тревожить. Ведь если родители услышат и придут... ей конец. Ребёнок родился под утро. Это была девочка. Она не подавала признаков жизни и Фроська даже испугалась. Хотя чего? Ей бы это было только на руку... Однако шевельнулось что-то материнское во Фроське... Она взяла худенького, недоношенного ребёнка на руки, потормошила, шлёпнула легонько по щеке... Фроська уже готова была заплакать, но прошла минута и ребёнок жалобно и тихо захныкал. Фроська с облегчением выдохнула и на сей раз заплакала уже от счастья. Она сняла тряпицу с косы и, дотянувшись до серпа, приготовилась отрезать пуповину. Видела, как бабы, рожавшие в поле, делают именно так. Отрезала. Перевязала. Заметила Фроська на плече у ребёнка крупное родимое пятно,удивлённо провела по нему пальцем. Затем укутала в одеяло своё попискивающее дитя, положила себе на живот и откинулась на сено... Полежала так с ним в полудрёме, не шевелясь, ребёнок тоже успокоился. Ещё час прошёл. Открыла Фроська глаза и видит - светает совсем. Попыталась она дать ребёнку грудь, но девочка была слишком слабой, чтобы сосать. Фроська запихнула послед подальше в сено и вышла с ребёнком на улицу. Она шла, пошатываясь, в сторону леса. Мокрая юбка липла к озябшим ногам и сами ноги тоже насквозь промокли от таявшего снега. Фроська углублялась всё дальше и дальше в лес. Где-то в вышине потрескивали ранние птицы. Паршиво было у Фроськи на душе, страшное дело она задумала... А выбор-то какой? Есть ли выбор у неё? Больше всего на свете Фроська боялась своего отца. Фроська сошла с тропы и оставила своего ребёнка под осиной. Девочка то ли спала, то ли была слишком бессильной, чтобы шевелится. Подумала Фроська, что ей очень сильно попадёт за одеяло, но не оставлять же ребёнка на снегу! Колотило Фроську. Еле оторвала она взгляд от девочки. Какой страшный грех она собирается унести с собой в могилу! Помявшись ещё немного, Фроська отправилась домой. Идёт Фроська, а ноги её с каждым шагом словно свинцом наливаются и душу на части рвёт. Полюбила она уже эту девочку! Разве заслужила она подобной смерти?! Представила Фроська саму себя, оставшуюся в лесу беспомощным младенцем... Представила, вскрикнула... И понеслась по лугу назад в сторону леса. Будь что будет! Пусть отец их обеих губит! "Вернусь домой с дитём и скажу: ежели убьёте, то закапывайте нас вместе в одну могилу!" Прибежала Фроська на то самое место, где дитя оставила, круть-верть, а дитя-то и нет! Как в воду канул! Заглянула Фроська под каждую осинку, да что заглядывать, если точно помнила, что положила ребёнка именно под той, у которой сук отломан и ёлочка молодая рядом! Да и следы Фроськины свежие видны! А ребёнка нет! Кинулась Фроська снег изучать - ещё чьи-то следы там были, подлиннее, чем у неё. И то ли волка, то ли собаки ещё. Вели те следы к охотничьей тропе да там и терялись. В какую сторону податься? Побродила Фроська минут двадцать в нерешительности. - Ау! Кто ребёнка забрал?! Отдайте! Отдайте! Эхом прокатились по лесу её слова. Никто не ответил. Вышла Фроська на заснеженный, с проталинами луг... Оглянулась боязливо не лес в последний раз и перекрестилась. Затем она отёрла лицо талым снегом и вернулась домой ни с чем. Семь лет прошло с той поры. Пять последних Фроська была уже замужем. Муж избил её в первую же брачную ночь, когда узнал, что Фроська не девственница. - С кем была?! Признавайся или убью! Фроська прикрывала глаза чёрной косой, чтобы не видеть горящие гневом глаза мужа. Был он выше и шире её раза в два - когда в избу входил, наклонялся в дверях, чтобы влезть в проём. Призналась Фроська, что ссильничали её, но о ребёнке ни слова... Все пять лет брака муж избивал Фроську похлеще, чем отец мать. В чём только дух её держался - не знала. Две беременности закончились выкидышами один за одним и последние три года Фроська не тяжелела - видно, отбил он ей способность рожать окончательно. Фроська считала, что она заслужила такую судьбу. За загубленную детскую жизнь суждено страдать ей долго... Часто думала Фроська о той своей первой девочке, представляла её подросшей, все годы мучилась она жгучей виной. Заслужила! Заслужила! Страшно представить в каких страданиях уходила малютка! После очередных побоев решила Фроська, что хватит с неё - раз она никак не помрёт, раз заживает на ней любая рана, значит пришло время уйти ей по своей воле. Отправилась Фроська средь бела дня в тот самый лес, где оставила когда-то своего ребёнка. Знала она, что за лесом, там, где начинается дорога в соседнюю деревню, есть озеро. Там-то она и утопится. "И соединятся наши души с доченькой в одном лесу, под сенью одних деревьев... Может она летает там, моя крошка, и ждёт меня все эти годы." Посидела Фроська на бережку чёрного озера, чтобы в последний раз насладится пением птиц и ласковым ветерком лета. Хорошо на земле жить, да надолго лучше не задерживаться! Разулась Фроська и вошла в воду. Ноги сразу погрязли в толстом слое тины. Дальше, дальше надо заходить! По пояс ей уже... по шею... - Э-ге-гей! Девушка! Здесь у нас не купаются, на дно утягивает! Оглянулась и видит сквозь слёзы - мужичок к ней бежит, а за ним по следу девочка. - Здесь на дно утягивает, выходите! - А мне и нужно на дно! - тихо сказала Фрося и нырнула. Очнулась Фроська уже на берегу мокрая и мужчина рядом с ней такой же сидит, снимает с себя водоросли и ряску. - Утопленница, значит? - сказал мужчина. Фроська, откашлявшись, злобно смотрела на косой ворот его рубахи. - А вам-то что? Спасать не просила. Вдруг она почувствовала, что кто-то роется у неё в волосах. Смотрит - девочка-синеглазка. Улыбнулась она Фроське, как ангел, как никто никогда ей не улыбался. - Тётенька, у вас тина на голове, я вытаскиваю. - Спасибо... Фроська с благодарностью погладила её по ручке. Опять нахмурилась. - Не надо было меня спасать. Мне жить незачем. - Почему это? - Ничего у меня нет: ни дома, ни мужа, ни детей... и не будет. - Как это дома нет? - Сгорел дом, - соврала Фроська, веря в собственную ложь. И была ли ложь это? Она и впрямь чувствовала, что за спиной у неё сгорели все мосты. К мужу она ни за что не вернётся, а родители к себе не пускают. Да и не нужны они ей! - И муж сгорел с ним... А детей и не было. Мужчина подозвал к себе дочку: - Маруся, ягодка моя, смотри какие бабочки на поляне летают, попробуй изловить? - Хорошо! - весело отозвалась девочка и неожиданно обняла за шею Фросю. - А вы, тётенька, не плачьте, всё будет хорошо! - Топиться тоже не дело, - сказал задумчиво русый мужчина и потянул в рот былинку. - Если бы вы знали какой грех у меня на душе! - сказала, как брызнула, Фрося и опустила на мокрые колени голову. - Ну так расскажите мне, раз всё равно собрались помирать. Фроська долго молчала и в этом молчании убегала от неё, как вода в ручье, вся загубленная её юность, все надежды, все мечты... И выложила Фрося всё этому незнакомому мужчине - и случай на лугу, и беременность, и то раннее утро, когда она родила дочь и оставила в лесу, и как вернулась за ней, да поздно... Волки унесли её дочь. - И на плечике у моей девочки, знаете, родимое пятнышко было... Красное... Так запомнилось мне. Не успела даже поцеловать. Она испуганно подняла несчастные глаза на мужчину - тот молчал и был очень нахмурен. Потом подозвал свою дочь и отогнул воротник детской рубашки. Фрося ахнула - родимое пятнышко на том самом плече. Схватилась она за сердце... - Всё, беги играй опять, - сказал он девочке и обратился к Фросе: - Семь лет назад, ранним утром, меня разбудил голос. Он сказал прямо в ухо: "Вставай, Ваня! В силки твои заяц попал - забирай". Я проснулся в непонятках - что такое? Рядом жена мирно спит. Только перевернулся на другой бок, чтобы заснуть, как голос опять: "Ваня! В лес иди, срочно!" Ну я и пошёл... Собаку взял. Она и нашла вскорости ребёнка новорожденного под осиной, рядом ёлочка ещё... А у нас женой детей не было, Бог не дал... Вот, вырастили Марусеньку... Лучик солнца наш. Фроська ошарашенно молчала, глядя на почти чёрную воду озера. - А жена моя год назад преставилась... Одни мы остались. А теперь ты мне рассказываешь такое... Чудны дела твои, Господи! Иван встал и подал Фросе руку. - Ну что, пошли домой? - К-куда? - пролепетала Фрося. - Ну домой, в нашу деревню. Переодеться надо бы. Платья там от жены остались. - А... а Маруся? Она не против будет? - Вот сейчас у неё и спросим. Пошли к ней. Иван поднял из высокой травы дочь и она выпустила из рук бабочку. Та улетела. Иван пошептал девочке на ушко, указывая на Фросю. Девочка спросила: - А она обещает, что будет хорошей, как мама? Фрося взяла её ручку, прильнула губами к детской коже и выдохнула, едва дыша, ощущая, как пахнет её дочь дурнопьяном сладким-сладким: - Обещаю. Анна Елизарова.

Помнишь, в фильмах – кто-то пытается удержать кого-то над пропастью, рука в руке, глаза в глаза, дыхание в дыхание, пульс один на двоих… И вдруг пальцы разжимаются…Помнишь? Почему-то чаще всего показывают глаза падающего, но в них всего лишь недоумение и всё ещё доверие, и ощущение ещё тепла…ещё ладони… Но разверни камеру на отпустившего руку! Взгляд того, кто не удержал, не уберёг, не спас, не смог… Как думаешь, кому страшнее? У кого первого остановится сердце? Кто первым разобьётся о камни? Кто останется в живых? Знакомые ощущения? Выключи кино. И прости разжавшего ладонь..... Copyright: Алёна Берёзкина, 2009 Свидетельство о публикации №209040300656

Маленькая кошечка Сима родила трёх котят. Мёртвыми. Ну, так случилось. Бывает. Домашняя кошка, никогда не рожавшая, и вот... Семья, в которой она жила, захотела ещё пушистиков, кроме неё. И самым логичным им показалось получить котят от своей любимой Симочки. Но не получилось. Котят похоронили, и молодая семья, в которой жила кошка, решила прекратить эти эксперименты, и просто по прошествии определённого времени взять котят с улицы. А на Симочку перенесли максимум внимания. Правда, её и раньше не обижали. Теперь же девушка и её муж не спускали её с рук. Так что, Сима купалась в лучах любви и ласки. Таким образом они пытались отвлечь её от грустных мыслей. Этим вечером молодые были приглашены в гости, и оставив открытым окно на пятом этаже, и погладив любимую кошку, уехали. Сима залезла на подоконник и стала смотреть вниз, на происходящее во дворе. Каждый кот это делает. Просто любопытство, да и банальная скука. Вот, чёрный кот пробежал. А вон, соседи слева вывели погулять свою скандальную болонку. Она знала всех жильцов и их питомцев. А это незнакомый мужик. Он несёт большой, целлофановый пакет. Шерсть на Симином загривке стала дыбом. Она выгнулась дугой и зашипела. Кошка не могла объяснить, что так сильно встревожило её. Но что-то там, в пакете. Что-то такое, от чего её нервы напряглись как струны. Ей показалось. Но, нет. Ведь такого просто не может быть. Мужик бросил в открытый бак с мусором пакет и ушёл, а кошка... А Сима всё не могла успокоиться. Шерсть всё так же дыбом торчала на спине, сигналя SOS во все стороны. Ей казалось, что её котята зовут её. И почему-то из того мусорного бака, куда мужчина опустил пакет. Сима вылезла на маленький парапет за окном. Оглянувшись вокруг она заметила трубу. Голую водосточную трубу. Не спрашивайте как, но через пол минуты она была внизу, и прыгнув в бак разорвала пакет, выброшенный незнакомым мужиком. Шесть малюсеньких, только что родившихся, котят тихонечко пищали. Вернее, ещё дышали и открывали маленькие ротики. Сима схватила первого и понесла. Шесть раз. Шесть раз вниз по абсолютно скользкой водосточной трубе, и шесть раз вверх по ней же, но уже с котёнком в зубах. И не спрашивайте меня, как это возможно. Я сам этого не понимаю. На мой взгляд совершенно невозможно. А на взгляд Симы, это было просто и естественно. Когда поздно вечером молодая пара вернулась домой, они нашли на диване… ... Симу и шесть котят, которые вовсю сосали её набухшие соски. Кошка посмотрела на девушку и её мужа, совершенно счастливым взглядом и протяжно мяукнула. - Боже мой, сказала девушка, откуда. Откуда, Симочка? Но та, вместо ответа... Вместо ответа она обняла лапами своих новых малышей и счастливо улыбнулась. Малыши, наевшись тихонько спали толкая свою маму Симу в живот маленькими лапками. - Что будем делать?- спросил муж. - Как, что? - ответила жена. - Придумывать имена. Олег Бондаренко

По питерскому гололеду дошкандыбала вчера до вегетарианского кафе. На двери жар-птица нарисована. Увидела меня жар-птица и говорит человеческим голосом: - Не входи сюда, Арефьева. Не надо тебе сюда, от тебя пельменями пахнет. Но я, естественно, вошла. Кругом зелёные листочки, бледные тощие люди тошнятся зачёркнуто медитируют над тарелками. В общем, очень красиво. Выбрала самый безопасный на вид салат, на табличке презрительным почерком написано: "Тут апельсины, авокадо и какие-то зелёные листочки мы сюда надергали с непонятным названием, чтоб подороже вышло". Спрашиваю подозрительно: - А это вкусно? - Очень. - отвечает мне девушка, а сама мне глазами так блымкает:"Женщина, чешите в шаурмичную, не надо вам тут". А вслух говорит: - Берите, всего пятьсот рублей. - На пятсот я себе пиццы лучше куплю. - хотела сказать я, но рот сам собой сказал:" Давайте". Стала я салат есть. Запихиваю в рот кусок апельсина. - Нормально. - говорит организм. - Чо там дальше. Запихиваю в рот крупный шмат авокадо. - Хорошо, но давай опять апельсин. С апельсина мы точно не обосремся. - С апельсина мы диатезом пойти можем. - говорю я организму. - Там дальше на очереди зелёные листочки, открывай рот. Запихала я в рот зеленые листочки. - Чета они горькие какие-то. Наверное, протухли. - задумчиво говорит организм. - Жуй! Пятьсот рублей салат! Это типа вкусовые переходы сладко-жирно-горько. Жуй, а то мы спалимся, что только вторую неделю в Питере. Стали мы жевать и лицо одухотворенное делать, чтоб из кафе не выгнали. Слава богу, салат очень быстро кончился. Сидела потом, прислушивалась к ощущениям, переварим-не переварим. Самсой пришлось маленько придавить салат, для надёжности. Я всегда с собой самсу ношу, это оберег. У них там еще тыква с виноградом в другом салате, так что я вернусь и не раз. © Зоя Арефьева

Он шёл на операцию, а она его несколько дней перед этим успокаивала. Плановая операция, уже очень надо сделать, ничего страшного, это всего лишь пару часов, подобное поставлено на поток, у него хорошие анализы, крепкое сердце… Говорила одно и то же, как заведённая. Он улыбался, гладил руку и молчал. И ей казалось, что он её не слышал, что всё это она рассказывает себе, себя успокаивает, себе объясняет. Впрочем, так оно и было. Он слушал её, но не слышал. Просто смотрел, как она двигается по квартире. Как накрывает на стол. Как пьёт кофе, заботливо сваренный им на завтрак. Как хмурится и беспокоится. Как сто раз перебирает в пакете его больничные принадлежности. Как напоминает позвонить сестре в далёкую страну. Они уже давно живут только вдвоём. Половину той жизни, что прожили с родителями, сыном, внуками. Родителей похоронили, сыну купили квартиру. Остались вдвоём и по выходным накрывали столы, как раньше, звали друзей. Летом ездили в отпуск. И всё время ходили, взявшись за руки. Перешагнули 60-летние рубежи, а рук так и не расцепили. Они были таким единым целым, что даже имена не имело смысла произносить раздельно. Что они пережили, долго рассказывать. Всё было. Она детдомовская. Но вдруг, когда уже даже вырос её ребёнок, нашлась мама. Больная, брошенная, никому не нужная. Она, не задумываясь, взяла её к себе. В свою тесную городскую квартиру. Практически все крутили пальцем у виска. Мама её оставила в крошечном возрасте. И никогда, никогда в жизни не вспоминала о том, что у неё есть дочка. Она и вправду не понимала, чего от неё хотят? Чтобы она бросила маму? Так же, как мама бросила её? Но ведь ей было больно, все эти годы было очень больно! Она не хочет, чтобы так с мамой… Маму досматривали вместе с мужем. Она пролежала несколько лет, в последние годы лишилась рассудка. Но они не роптали, молча ухаживали, кормили — поили, меняли подгузники и постель, лечили… Она, собственно, всё могла. Когда он был рядом. И ничего её не пугало. Когда он был рядом. На операцию она его провела. И сидела под дверью. Ждала. Пустяковая операция, но всё равно куча переживаний. Он никогда серьёзно не болел. И ей было немного странно сидеть и ждать окончания его операции. Машинально сунула руку в сумочку, нащупала конверт. Удивилась, вроде никаких конвертов у неё в сумочке не должно быть. Вытащила. Ещё больше удивилась — письмо от него. Когда он успел написать? Когда в сумочку успел запихнуть? Они ж вроде всё время были рядом, она бы заметила. Прочитала. Очень странное письмо. Он вроде прощался. Она сидела, боясь пошевелиться. Она всё поняла. Ещё до того, как врачи вышли из операционной. Пустячную операцию он не перенёс. Остановилось сердце. То самое, вроде здоровое и никогда не болевшее. А потом, после похорон-валерьянок-пустоты-нечеловеческой боли, она вытащила из шкафа свою кофту и в кармане нащупала листик. Это была смешная записка. От него. Потемнело в глазах. Полезла в другой карман, зимнего пальто. И там записка. С пририсованной смешной рожицей. У неё в квартире оказался миллион этих его записок. Написанных до остановки сердца на операционном столе. И найденных ею после его похорон. Она сначала плакала, не могла читать, физическую боль вызывал даже его почерк… Потом начала читать. Он шутил, приободрял, спрашивал, предполагал, жалел, любил… Он был живым и прежним, в тех записках. И, глядя мне в глаза, она вдруг говорит: — Понимаешь, мне даже стыдно сознаться в том, что я тебе скажу. Стыдно, когда вокруг много горя и много проблем, когда вроде так и не бывает, все друг на друга жалуются… Понимаешь, я была очень счастлива как женщина. Очень. Я не могу об этом рассказать. Но я была очень счастлива. И десять лет, каждый вечер, она перечитывает его записочки. Те, которые находила в квартире ещё долгое время. Те, которые ей тогда помогли не сойти с ума. Те, которые продолжают хранить его тепло. И его любовь. Автор: Зоя Казанжи

В жизни Алёнки всё было наперекосяк. Билеты на экзаменах непременно с теми вопросами, которые она недоучила. На работе либо начальник гад, либо не коллектив, а безобразие полнейшее, либо сама накосячит так, что потом совестно коллегам в глаза смотреть. По дороге на собеседование, в гости или на корпоратив обязательно каблук сломается или проезжающая мимо машина окатит грязью из лужи. О любви она вообще говорить ни с кем не хотела, потому что в этом отношении ей не везло хронически. ― Ну почему у нормальных людей, как у зебры, после чёрной полосы всегда идёт белая, а у меня сразу жо… хвост? ― жаловалась она матери после того, как очередная вроде бы лучшая подруга увела у неё очередного ухажёра. ― Ну вот что со мной не так? ― Да всё с тобой нормально, ― успокаивала её мама. ― Просто ты у меня невезучая. Не переживай, найдётся и для тебя в этой жизни своё место. ― Найдётся… Когда? Мне уже почти тридцать, мам. ― Ну и что? Я тебя во сколько родила? В тридцать шесть. Поздно, да, но ты же есть. И меня тоже удача в своё время не баловала, а потом познакомилась с твоим отцом, и всё на свои места встало. Слабое утешение, но всяко лучше, чем ничего. После каждого такого разговора Алёнка заставляла себя верить, что всё когда-нибудь наладится, но очередная локальная катастрофа снова сводила весь оптимизм на нет. *** Это случилось в самый обычный день, который по степени паршивости мало чем отличался от многих предыдущих. Накануне Алёнка, как всегда, напортачила с отчётом, но ошибку в файле обнаружила только утром, когда документы уже были отправлены в головной офис директору. Поскольку предыдущая такая ошибка закончилась выговором и последним предупреждением, этот день должен был стать днём её увольнения. Очередного, потому что проработать дольше года ей не удавалось нигде. Она даже не сомневалась в плачевных последствиях своей невнимательности, поэтому прямо с утра начала освобождать рабочее место от личных вещей, чем вызвала искреннее недоумение коллег. ― Алён, ты чего? ― нахмурилась начальница отдела Валентина Игоревна. ― Ничего, ― пожала плечами девушка. ― Шеф обещал уволить меня после следующего косяка, вот сегодня как раз этот момент и наступил. ― Из-за опечатки? Шутишь? Поговорку знаешь по этому поводу? Не ошибается тот, кто ничего не делает. ― Да, но я ошибаюсь, кажется, ещё до того, как начинаю что-то делать, ― вздохнула Алёнка. ― Да ладно, не впервой. У меня вся жизнь такая. ― А тебе в детстве чёрная кошка дорогу не перебегала случайно? Ответить на этот вопрос Алёнка не успела, потому что Валентину Игоревну вызвали к вышестоящему начальству, а оттуда женщина вернулась с нервным румянцем на пухлых щеках и неприятным, но вполне ожидаемым известием ― нерадивая сотрудница уволена без отработки. Спасибо, что хоть расчёт дали. Кошка… Никакая чёрная кошка ничего ей не перебегала. Кошки вообще шарахались от неё в сторону, как будто не человека перед собой видели, а овчарку бешеную. И дома тоже… Сколько раз она просила у мамы котёнка? И чем это заканчивалось? Если не слезами по поводу преждевременной кончины питомца, то рыданиями из-за того, что зверёныш сбежал. Собака была, да. Целых двенадцать лет прожила. А кошки… С этими животными почему-то ни у неё, ни у матери отношения не клеились. Предаваясь этим невесёлым размышлениям, Алёнка, как обычно, совершенно не смотрела под ноги и по сторонам, поэтому неожиданно сбила с ног девочку лет десяти, которая прижимала к грyди какую-то тряпку. ― Ой, прости, ― извинилась Алёнка, помогая девочке подняться. ― Не ушиблась? Нигде не больно? ― Тётя, возьмите котёночка, ― вместо ответа протянула ей девчушка свёрток, из которого торчала чумазая мордочка неопределённого цвета. ― Его выкинул кто-то, а мама не разрешает себе оставить. ― Боюсь, это плохая идея, ― нахмурилась девушка, разглядывая грязное существо со слипшимися, бoльными глазами. Совпадение? Она ведь именно сейчас думала о кошках и котятах! С одной стороны, согласиться и тем самым oбречь жалкое создание на судьбу его предшественников было жестоко, а с другой… Ведь никто же не захочет обзаводиться бoльным животным. Ну походит эта девочка по улице час-другой, а дальше что? Выбросит котёнка обратно на ту же помойку, где взяла его? Заставляя себя оставаться равнодушной к умоляющему взгляду ребёнка и плачевному виду зверёныша, Алёнка отрицательно покачала головой и отвернулась. Даже отошла на несколько шагов, но жалость и сострадание пересилили все остальные эмоции, и уже через минуту она бодро шагала по направлению к своему дому с грязным свёртком в руках. При ближайшем рассмотрении зверь оказался женского пола, а после купания выяснилось, что кошка совершенно чёрная. ― Накаркала Вера Игоревна, ― скривилась Алёнка, любуясь на своё приобретение, которое жадно поглощало сосиску, издавая низкое утробное рычание. ― Вот только чёрных кошек мне как раз и не хватало. В ветлечебнице, куда Алёнка в тот же день отвезла безымянную кошечку на консультацию, ей дали листочек с названиями необходимых лeкарств и визитку с телефонами волонтёров, которые могут помочь с поиском хозяев для животного. ― Звони сразу, а то cdoxнет ведь, ― ворчала мать по телефону. ― Ну куда её такую замученную? ― протестовала Алёнка. ― Попробую вылечить и откормить, а потом уже буду пристраивать. Она даже имя своей временной питомице дала ― Лаки. Удача… Удивительное дело, но с появлением котёнка в доме многое изменилось. Во-первых, благодарное животное никуда не собиралось убегать, сдыхать и вообще признало Алёнку своей хозяйкой. Лаки ходила за ней следом, постоянно лезла на руки и спала исключительно у Алёны под боком, что было самым странным. Предыдущие котята никогда даже в комнату к ней не заходили, а эта… Во-вторых, меньше, чем через неделю после этого неожиданного приобретения, девушка снова устроилась на работу, хотя обычно на поиски подходящей вакансии у неё уходило два, а то и три месяца. В-третьих, Алёнка наконец-то перестала спотыкаться на каждом шагу, ронять посуду и допускать обидные ошибки. Даже мать заметила, что с дочкой происходит что-то непонятное, но при этом явно хорошее. Лаки осталась, поскольку её появление ознаменовало собой начало нового периода в Алёнкиной жизни. Новые знакомства, новые открытия и новая любовь, которой девушка боялась больше всего остального. *** ― Бабуль, я замуж выхожу. Приедешь ко мне на свадьбу? ― Алёнка обняла свою старенькую бабушку Настю, которую обязательно приезжала навестить каждый год. ― О как! ― удивилась старушка. ― Уверена, что он тот, кто тебе нужен? Не бросит, как те, прежние? ― Не бросит, бабуль. Он меня любит. По-настоящему, ― со счастливой улыбкой отозвалась Алёнка. ― У меня теперь есть своя собственная удача с выводком маленьких удачат, так что всё будет отлично, я даже не сомневаюсь в этом. ― Что ещё за удача такая? ― нахмурилась баба Настя. ― Кошка чёрная, Лаки. Сама не знаю, почему так назвала её, но как она появилась, всё с головы обратно на ноги перевернулось. Работа, отношения… Всё, ба. А я разве тебе про неё не рассказывала по телефону? ― Не припомню… Хм-м… А знаешь, я когда мамкой твоей беременная ходила, к нам кошка чёрная приблудилась. Пузатая тоже. Я долго её со двора выгнать не могла, а соседка моя, Нюрка, сказала тогда, что не надо животину гнать. Мол, удачу своими руками от себя прогоняю. А у меня и так две своих кошки было, куда ещё и чужая на сносях? Прогнала. Камнями в неё кидала, метлой била… Может, поэтому у вас с мамкой в жизни всё так криво, а? Меня-то не коснулось, только кошки мои пропали после этого. Да и потом ни одна не прижилась, до сих пор с мышами мучаюсь. Может же такое быть, что через меня это всё вам перешло? У матери-то твоей тоже то болячки, то разочарования были, пока ей батька твой кошку чёрную не подарил. Именно чёрную. Другие-то у неё тоже не жили. Эта теория казалась безумной, но давала хоть какое-то объяснение, почему до поры до времени ни у Алёнки, ни у её матери жизнь не складывалась. Алёна долго думала, как поговорить об этом с мамой, а потом выяснила, что всё было именно так, как предположила бабушка Настя. Да, действительно мать тоже мучилась неудачами и невезением с самого детства до тех пор, пока не познакомилась с Алёнкиным отцом, который на первое же свидание притащил чёрного котёнка с красным бантиком на шее. Странный подарок, но именно с тех пор жизнь у мамы по-другому пошла. Правда, мама была твёрдо уверена, что дело было в правильном мужчине, а никак не в мяукающем комке шерсти. И папа её в этой уверенности поддерживал целиком и полностью, но у Алёны было своё мнение на данный счёт. И дальше тоже было странное совпадение ― мама отдала свою кошку, когда была беременна, потому что доктора сказали, что домашние животные переносят какую-то бяку, которая может навредить ребёнку. Бабушка прогнала, а мама отдала, и в обоих случаях после этого рождались невезучие дети. Совпадение это или какая-то необъяснимая с научной точки зрения, но реально работающая система, Алёнка выяснять опытным путём не собиралась. Чёрная кошка с пришедшейся весьма кстати кличкой Лаки жила с ней до самой своей старости. Её такие же чёрные детки Маркиз и Ласка были подарены сыну и дочке Алёны, чтобы им тоже во всех делах и начинаниях сопутствовали удача и успех. Рыжий Чарли, полосатая Муська, важный персидский кот Граф редкого шиншиллового окраса ― никто больше не сбежал и не пoгиб. А жизнь хоть и не стала похожа на сказку, но всё же изменилась к лучшему настолько, что о былых неприятностях Алёна вспоминала с улыбкой. И фамильная невезучесть не коснулась ни её детей, ни внуков. Чёрные кошки были тому причиной или нет ― какая разница? Всё ведь наладилось, а это самое главное! Елена Паленова

ДЕРЕВЕНСКАЯ НЕВЕСТКА. Айгуль Галиакберова, блог "Кофейные романы..." Луизу Никодим Аркадьевич невзлюбил сразу. Деревенская простушка, с раздражающим слух оканьем и громким смехом. Из всех забот у неё только хозяйственные вопросы: где мяса получше купить, когда половики вытряхнуть, в чём бельё кипятить... А ему, преподавателю в третьем поколении, главным в человеке был интеллект, начитанность, аристократичность. И хоть интеллигенцию в России истребляли, смешивали с простым народом, всячески пытались сделать рядовой, она всё равно просачивалась и брала верх. Потому, покуда жива интеллигенция, жива и Россия, был уверен Никодим Аркадьевич. На них, профессорах, учёных, учителях держится страна. Никак не на трудящихся. Трудящийся народ простой, бесхитростный, недальновидный, что скажут, то и делают. Что, собственно, хорошо, у каждого своя роль. Но именно благодаря благородным мужам страны, таким как он сам и его предки, Россия и выживает во всех страшных катаклизмах, выпадающих на её долю. В этом Никодим Аркадьевич был уверен, и вера его была непоколебима, как вера иных в Бога. Луиза — его третья невестка — жена младшего сына Алексея. Имя-то какое-то ненастоящее, не русское. Так любит недальновидный люд, поддавшись моде, называть детей. В сочетании с их благородной фамилией выходит вовсе не благозвучно — Вяземская Луиза Петровна. Тьфу, позорище! И чем она только взяла Алексея? Хотя ясно чем: грудью не обижена, глаза, как у теленка наивные, коса с запястье толщиной. Ни дать ни взять сошла с полотен Алексея Венецианова.

Морозное январское утро, в нашем городке, начиналось как обычно: иней на ветвях, дымок из труб, редкие машины на заснеженных улицах. В спасательной кинологической службе только закончилась утренняя планерка. В воздухе витал запах кофе и мокрой собачьей шерсти. Моя немецкая овчарка Альма, ветеран поисково-спасательной службы, чутко дремала у моих ног, одним ухом ловя привычные звуки дежурки — скрип дверей, звонки телефонов, спокойные голоса коллег. Тишину разорвал резкий, пронзительный звонок оперативного телефона. Дежурный, молодой парень Сергей, поднял трубку, и через несколько секунд его лицо стало сосредоточенно-бледным. — Пропала девочка. Шесть лет. Со своей собакой, — он отрывисто диктовал адрес, глотая слова. — Время на исходе. Мороз по коже — не литературный приём, а физическое ощущение. При температуре минус двадцать пять и сильном ветре ребёнок мог продержаться считанные часы. А прошло уже более шести. Команда собиралась молниеносно, отработанным, годами движением. Это была не просто группа людей, с собаками. Это был единый механизм, где каждый знал свою задачу лучше собственного дыхания. Лена и её лабрадор Боцман — специалисты по поиску на открытой местности. Боцман, огромный пес, цвета осенней листвы, работал на «площадь», метр за метром прочесывая большие пространства. Игорь, с бельгийской малинуа Зирой — следопыты. Зира, худощавая, мускулистая, с глазами цвета горького шоколада, могла взять след трехдневной давности. Максим и его ньюфаундленд Тайсон — силачи и «буксиры». Тайсон, черный как смоль гигант, мог провалиться в сугроб по грудь и не заметить этого, таща на себе снаряжение или человека. Я и моя Альма — универсалы. Альма была экспертом по завалам и обладала редким даром — она не просто искала, она анализировала. Её особый талант — работа в экстремально низких температурах. Вадим, наш ветеринар и логист — человек, который, в считанные минуты, собирал аптечку и под конкретную задачу, и для собаки, и для ребёнка, и для возможной второй собаки. Он же координировал связь с МЧС и полицией. И была шестая. Неофициальный, но ключевой член команды. Психиатр и кинолог в одном лице — доктор Марина. Она не ездила на выезды, но её роль была не менее важна. Она читала сводки погоды, карты местности, медицинские карты пропавших и… характеры собак. Именно она могла сказать: «Боцман сегодня не в духе, не давите на него, пусть работает в паре с Зирой». Или: «Температура падает, у Альмы может сработать инстинкт экономии энергии, дайте ей больше голосовых команд». Мы шутили, что она понимает собак лучше, чем они сами себя. ***** На месте (частный сектор на окраине, граничащий с огромным старым лесопарком) уже царила хаотичная суета. Родители, с серыми лицами, от горя и бессонницы, полиция, соседи. Как выяснилось, девочка Арина, ушла вечером, со своим псом, помесью лайки и дворняги по кличке Барс, «всего на пять минут» поиграть в снегу во дворе. Собака была её тенью, верным стражем. Они не вернулись. Родители обыскали все окрестности, но безрезультатно. Следователь, молодой и явно растерянный, разводил руками: — Следы. Их миллионы. Детские, собачьи, соседские. Всё перекопано. В лесопарк ведут десятки тропинок. Работа закипела. Зира взяла запах с любимой игрушки девочки — потрёпанного зайца. Она заскулила, сделала несколько кругов у калитки и решительно повела в сторону лесопарка. Плохо. Лес — это худший сценарий. Команда двинулась цепочкой. Впереди Игорь с Зирой, за ними мы с Альмой, потом Максим с Тайсоном, замыкали Лена с Боцманом, который проверял фланги. Первый час. Тишина, нарушаемая только хрустом снега под ногами и сапогами, тяжёлым дыханием собак, краткими радиопереговорами. Минус двадцать пять. Ветер усиливался, заметая возможные следы. Лица коллег становились каменными. Мы знали цену каждому потерянному часу. Второй час. Зира начала «петлять». След терялся, смешиваясь с другими, уходил на накатанную лыжню, возвращался. Игорь говорил с ней тихо, одобрительно, но в его голосе прокрадывалась тревога. Я отпустила Альму в свободный поиск. Она металась, нюхала воздух, землю, стволы деревьев. И вдруг замерла. Не в позе «нашел!», а в странной, настороженной позе. Взгляд — в пустоту между двумя старыми соснами. Она тихо, почти неслышно порыкивала. — Что там, девочка? — прошептала я, подходя. Альма подошла к тому месту и начала осторожно, почти бережно, разгребать снег лапами. Не копать, а именно разгребать. Мы подошли все. И под полуметровым слоем пушистого снега обнаружили маленькую, почти игрушечную, варежку. Розовую, с вышитой котом. Сердце упало в сапоги. Это был знак. Но не облегчения, а новой тревоги. Вещь сброшена. В такую погоду это плохо. — Вадим, свяжись с доктором Мариной, — тихо сказала я в рацию. — Описывай: варежка найдена, след потерян, ветер северо-западный. Спроси, куда мог пойти ребёнок с собакой если собака не больна и не ранена. Голос Вадима в наушниках через пару минут был спокоен: — Марина говорит: думайте не о ребёнке. Думайте о собаке. Она — ключ. Она её не бросит. Пес поведёт её туда, где, по его мнению, безопасно и можно переждать. Ищите убежища. Естественные. Собака может использовать норы, буреломы, укрытия у корней. Это был переломный момент. Мы перестали искать след Арины. Мы начали искать убежище для Барса и ребёнка. Максим с Тайсоном пошли проверять овраги и завалы из бурелома. Лена с Боцманом — опушки и заросли кустарника. Мы с Альмой и парой Игорь-Зира двинулись глубже, к скалистому выступу над замерзшей речкой. И тут Альма снова дала знак. Она резко подняла голову, её ноздри затрепетали. Она издала короткий, сдавленный звук и рванула вперед, к самому краю обрыва. Мы — за ней, сердце колотилось о рёбра. И увидели. В метре, ниже края обрыва, был небольшой грот, карман в скале, скрытый нависающим снежным козырьком и корнями старой сосны. И в этом гроте "клубок".. Маленькая розовая курточка, обвитая пушистым хвостом. Барс лежал, прижавшись спиной к скале, а к его животу, зарывшись носом в его шерсть, прильнула Арина. Собака, увидев нас, лишь слабо пошевелила ухом и попыталась рыкнуть, но вместо рыка получился хриплый выдох. Она пыталась охранять свою маленькую хозяйку. Следующие минуты слились в калейдоскоп точных, выверенных движений. Это был наш настоящий экзамен. Вадим, по рации, уже отдавал команды бригаде скорой, точно зная состояние ребёнка. Игорь и Зира обеспечивали страховку и расчищали путь для носилок. Лена и Боцман отправились встречать медиков, чтобы провести их самым коротким путем. Я и Альма остались с Максимом. Альма, осторожно, не пугая, подошла к Барсу и обнюхала его морду. Что-то в её поведении заставило Барса расслабить челюсти, сжатые в оскале. Это был безмолвный диалог профессионала и героя: «Я своя. Помощь пришла. Можно отдохнуть». Но самое важное сделала доктор Марина, чей голос звучал из рации Вадима. Когда я осторожно, боясь сделать больно, пыталась разнять ребёнка и собаку, Барс зарычал. Слабый, но полный отчаяния.. Голос Марины, в наушниках, был тихим и четким: — Не разнимайте. Он её согревал и охранял. Если вы их разъедините насильно, собака не поймёт. Забирайте их вместе. Как единый объект. Мы так и поступили. На широкие, спасательные носилки ,аккуратно, вместе, переместили Арину и Барса. Пёс, не сводил с нас глаз, но уже не рычал. Он понимал. В больнице девочку обследовали. Она выжила без последствий, благодаря двум вещам: теплой шубе, в которую её заботливо укутала мама, и невероятной, инстинктивной мудрости своей дворняги. Барс завёл её в укрытие, лег вокруг, создав живой кокон из шерсти и тепла, и лизал ей лицо, не давая уснуть глубоким, смертельным сном. Наша команда не попала в новости. Слава досталась врачам и формальным структурам. Мы и не гнались за ней. Наша награда была иной: через неделю, к нам на базу привезли Арину. Она была бледная, но улыбающаяся. Рядом, на поводке, гордо вышагивал Барс. Он подошёл ко всем нашим собакам, обнюхал каждого, а потом подошёл к Альме и тыкнулся носом в её морду. Альма величественно помахала хвостом. Это был их разговор.. А потом девочка обняла за шею мою овчарку и прошептала: «Спасибо тебе за Барсика». И Альма, суровая служака, аккуратно лизнула ей щеку. ***** Почему об этой команде знают немногие? Потому что настоящая работа — это не парадные репортажи. Это тихие голоса в рации, в метель, это мгновенные, не требующие обсуждения решения, это взаимопонимание между человеком и собакой, на уровне одного взгляда. Это знание, что в цепочке спасения, нет лишних звеньев. Каждый был на своём месте. И я до сих пор помню, как мы все, люди и собаки, сидели потом в нашей дежурке. И всё было сказано без слов. Мы были командой. И мы знали, для чего существуем. Эта тихая уверенность дороже любой известности. © Автор: Котофеня