Свернуть поиск
«Анисья» ч.38. Свекровь, которая тридцать лет не входила в кузню, переступила её порог
Илья Кузьмич взял меня за руку и сказал: «Я знаю, на кого ты сперва глядела». Я сидела на сундуке у его кровати и не могла вздохнуть. А с бугра шёл звон: Кузьма бил, Игнат качал. – Не бойся, – сказал Илья. – Я не в укор. Я сам виноват. Я тебя в эту сторону толкнул. К старшему. Обычаем. Долгом. Я думал – так надо. Анисья молчала. Руку не отнимала. – А теперь вижу, – сказал Илья. – Правильно толкнул. Не потому, что обычай. А потому, что ты сама потом пошла. Своими ногами. В Острогожск, к Белгородскому. На лунную дорогу, на Святки. На Пасху – «пойду». Сама. Не я тебе выбрал. Ты. – Я Кузьму люблю, Илья Кузьмич, – сказала Анисья тихо. – Правда. – Знаю. Вижу. Как ты на него смотришь, когда он не видит. – Илья улыбнулся. – А Игнашку? Игнашку ты тоже любишь. Только по-другому. Как брата. Как весну. Это ничего. Это можно. Анисья опустила голову. – Вот что я тебе скажу, – Илья говорил медленно, с передышками. – Старшему – первому. Так отец мой говорил. И я так говорил. Всю жизнь. Порядок. Обычай
Показать еще
- Класс
«Анисья». Рассказ. Сын кузнеца сломал руку в сенокос, и на помощь пришёл губаревский племянник
Рассказ из жизни села Кривая Поляна, где идёт роман «Анисья». Читается отдельно. В июле двадцать восьмого года Степан Кравцов сломал руку. Глупо сломал. На сенокосе, на чужом лугу, куда пошёл помогать соседу. Воз опрокинулся на косогоре, Степан подставил плечо – и правую руку повредил. Фельдшер из Острогожска сказал: «Шесть недель руку не трогать. Не меньше». Шесть недель. В июле. Когда в кузню очередь. Когда каждый мужик в Поляне и в Губаревке тащит лемех, косу, серп, тележную ось. Жатва на носу. Кузьма сидел в кузне на лавке и смотрел на свои руки. Руки дрожали. Десять лет как с войны, а дрожали. Ковать он не мог. Бить кувалдой – мог, если кто ведёт. Ручником вела Анисья. Кувалдой бил Кузьма, а мехи качал Степан и подменял отца, когда у того руки совсем ходуном ходили. Так работали. Теперь Степан сидел рядом, с рукой на перевязи. Злой, бледный. – Я левой могу, тятя. – Не можешь, – сказал Кузьма. – Могу! – Стёпа, – сказала Анисья от горна. – Не дури. Левой ты себе ногу отобьёшь. Сиди.
Показать еще
- Класс
«Анисья» ч.37. На последние именины старый кузнец сказал невестке, что знает её тайну
Ночью я стояла в сенях с пустым ковшом и слышала, как свекровь шепчет Илье Кузьмичу: может, правда пустая? Может, зря мы её? Я не могла пошевелиться. Я ждала, что он ответит. Илья молчал долго. Так долго, что Анисья подумала: уснул. Или сил нет. Потом сказал. Не шёпотом. Обычным голосом, только слабым: – Агаша. Я её выбрал. Не ты. Не Кузьма даже. Я. Помнишь, на Спас, в кузне? Я Кузьме сказал: «Был у Фёдора глаз». Я её на тот глаз и выбрал. Не на живот. – Илья… – Погоди. – Он передохнул. – Феня Деева, говоришь. А Феня-то кому досталась? Гавриле. И Гаврила с ней что? Лавку стережёт да деньги считает. А наша – гать насыпала. Через лыковский пруд. С Кузьмой, с Игнатом, с мужиками. Подол по колено мокрый. Ты ж видела. Агафья не ответила. – И детей будет, – сказал Илья. – Будет, Агаша. А не будет – значит, не будет. Род Кравцовых – это не одни дети. Это кузня. Огонь. Руки. Она огонь держит. Я видел, как она в горн смотрит. Как я в молодости. Тишина. – Ты её не трожь, – сказал Илья. – Слышишь
Показать еще
- Класс
«Анисья» ч.36. У колодца про молодую Кравцову стали говорить, что она пустая
Мы насыпали гать через лыковский пруд. Втроём, а потом пришли люди. Свекровь налила мне квасу первой, раньше мужиков. А у колодца в это время говорили обо мне. Девять месяцев. С Покрова. Анисья считала сама. Каждый месяц. И каждый месяц знала: нет. У колодца тоже считали. В среду она пришла за водой и услышала ещё издали, из-за вётел. Бабы говорили громко. Ершиха громче всех. – Девятый месяц, бабоньки. А ни-ни. Фенька Лыкова уж с животом до носа, к Покрову родит. А эта – как доска. – Может, не время ещё, – сказала мельничиха. Тихо, неуверенно. – Какое не время! Девка здоровая, как кобыла. Молотом машет. – Ершиха понизила голос, но так, что слышно было и за вётлами. – Пустая, бабоньки. Вот вам крест. Бог-то, он видит. С двумя братьями крутила – вот и… Анисья вышла из-за вётел. Бабы замолчали. Ершиха поперхнулась на полуслове. Анисья подошла к колодцу. Опустила ведро. Набрала. Подняла. Медленно, ровно, как всегда. Перелила в своё. Опустила снова. Никто ничего не говорил. Она набрала втор
Показать еще
- Класс
«Анисья». Рассказ. После голодного года бабка испекла первый каравай и не дала резать его ножом
Рассказ из жизни села Кривая Поляна, где идёт роман «Анисья». Читается отдельно. В августе сорок восьмого года в Кривую Поляну пришёл хлеб. Не много. Не столько, сколько до войны. Но после сорок шестого, когда всё выгорело на корню, и после сорок седьмого, когда ели лебеду и жмых и Варвару сватали с солью, потому что хлеба не было, – после этих двух лет рожь в сорок восьмом встала стеной. Золотая, тяжёлая, колос к колосу. На трудодни дали по полтора килограмма. Мешок на семью. Михаил привёз его на тачке с тока вечером в пятницу. Поставил посреди двора. Варвара развязала мешок. Сунула руку. Зачерпнула горсть. Зерно было сухое, крупное, тёплое ещё от солнца. – Мама, – сказала она тихо. – Бабушка. Хлеб. Дарья вышла на крыльцо. Посмотрела. Перекрестилась. Отвернулась к стене. Бабка Анисья спустилась с крыльца. Медленно, с палкой. Подошла к мешку. Тоже сунула руку. Подержала зерно в горсти. Поднесла к лицу. Понюхала. – Сухое, – сказала она. – Хорошее. На мельницу завтра. Сама повезу. *** Ме
Показать еще
- Класс
«Анисья» ч.35. Лавочник с мельником перегородили реку, и вода пошла к кузне Кравцовых
Свекровь помазала мне обожжённую ладонь гусиным жиром. Молча. А весной Лыков с Деевым начали ставить плотину. Ту, про которую Ершиха говорила ещё на Спас. Плотину начали ставить сразу, как сошла вешняя вода. Ниже по Сосне, за излучиной, где у Деева был луг. Пригнали двадцать мужиков из Губаревки и Ивановки – на подённую, по тридцать копеек. Половина была у Лыкова в книге. Вбивали сваи. Возили землю. Таскали камень с того же Сухого лога, где Кравцовы брали камень на фундамент. С бугра всё было видно. Кузьма с Игнатом выходили по утрам из кузни и стояли. Смотрели вниз, на излучину. Там стучали топоры, кричали мужики, скрипели телеги. Анисья в тот вторник принесла им обед раньше обычного: Агафья теперь отпускала её на бугор, если Игнат был в кузне. Встала рядом с мужем. – Высокая будет? – спросила она. – Сажени две, – сказал Кузьма. – Может, больше. – И что тогда? Кузьма не ответил. Ответил Игнат: – Тогда вода встанет. Сосна разольётся. Луг наш уйдёт под воду. Водопой уйдёт. – Он показал
Показать еще
«Анисья» ч.34. Илья велел невестке отковать ухналь, и Кузьма вбил его в косяк кузни
На Рождество Илья Кузьмич спросил меня ночью: «Что куют?» А не ковали ничего, праздник. Он сказал: пусть огонь отдохнёт. А я больше месяца не была у горна и думала, что уже никогда не буду. На Крещение Илья велел позвать всех. Он лежал на подушках, маленький, с белой бородой поверх одеяла. Говорил медленно, с передышками. Но глаза у него были ясные. Яснее, чем всю зиму. Агафья встала у изголовья. Кузьма с Игнатом – у печи. Анисья – у двери. – Агаша, – сказал Илья. – Я тебе за тридцать лет ни разу ничего не велел. Так? Агафья молчала. – Так, – ответил он сам. – Ты в доме хозяйка. Я в кузне. Так и жили. А теперь я велю. Один раз. Последний, может. – Илья… – Погоди. – Он поднял руку. Рука дрожала. – Невестку в кузню пусти. Не насовсем. Один раз. Пусть она мне ухналь откуёт. В горнице стало тихо. – Какой ухналь? – спросила Агафья. – Гвоздь подковный. Обычный. – Илья перевёл дух. – В новой кузне первая вещь – молот. Кузьма отковал. Хорошо. А вторая вещь должна быть – от бабы. От хозяйки. Та
Показать еще
«Анисья». Рассказ. Сватья с хутора приехала посмотреть на внучку, и две бабки не поделили люльку
Рассказ из жизни села Кривая Поляна, где идёт роман «Анисья». Читается отдельно. Сватья приехала в субботу, в июле пятьдесят первого. С хутора Лозового, из-под Россоши. На попутной полуторке, с тремя пересадками, с двумя корзинами и мешком. Михаил встречал мать у околицы. На протезе, с палкой. Обнял, поднял корзины. Повёл к дому. Прасковья Голубева была маленькая, сухая, жилистая, в чёрном платке, повязанном по-хуторскому, концами назад. Глаза – цепкие, быстрые. Как у Михаила, только злее. Во дворе её ждали. Варвара с дочкой на руках. Дарья, Варварина мать, в чистом фартуке. И бабка Анисья на лавке у крыльца, с палкой между колен. Прасковья поставила корзину. Посмотрела на Варвару. На ребёнка. На Дарью. На Анисью. – Здравствуйте, – сказала она. – Внучку приехала смотреть. Год ей, а я не видала. На свадьбу в сорок седьмом и то не доехала: на хуторе самим есть было нечего, не то что ездить. – Здравствуй, сватья, – сказала Дарья. – Проходи. Ждали. Анисья ничего не сказала. Только кивнула.
Показать еще
- Класс
«Анисья» ч.33. Кузьма выбрал дом, и Анисья больше не ходила к горну до самого Рождества
Свекровь застала меня в кузне с клещами в руках. И сказала Кузьме: или кузня, или дом. Выбирай. А Кузьма стоял у наковальни с новым молотом и молчал. Кузьма долго молчал. Горн гудел. Фонарь в руке у Агафьи качался, и тени по стенам качались вместе с ним. Потом Кузьма положил молот на наковальню. Аккуратно, клеймом вверх. – Дом, мать, – сказал он. Агафья выдохнула. Опустила фонарь. Анисья стояла у горна и не шевелилась. Она знала, что он так скажет. Знала с той минуты, как Агафья появилась в дверях. Кузьма не умел против отца. И против матери не умел. Он умел только молчать и делать. – Дом, – повторил Кузьма. – Только, мать, ты послушай. Кузня – это тоже дом. Батин. Огонь батин. Он его сам сюда нёс, в чугунке. Ты видела. – Видела, – сказала Агафья. – Ну вот. – Кузьма вытер руки о фартук. – Анисья больше сюда не придёт. Раз ты велишь. А ты в избу приходи. Не уходи никуда. Не надо так говорить, мать. Мы ж свои. Агафья смотрела на сына. Губы у неё дрожали. Потом она повернулась к Анисье. –
Показать еще
«Анисья» ч.32. Свекровь застала молодую у горна и поставила сыну условие: кузня или дом
Игнашка ушёл жить в новую кузню на бугре. Сказал: в избе тесно будет. И велел мне одной туда не ходить. А я больше всего на свете хотела туда ходить. Не к нему. К огню. В доме Кравцовых вставали в четыре. Первой – Агафья. Ключи звякали у неё на поясе, когда она шла через горницу к печи. Потом – Анисья. Потом мужики. Илья уже не вставал. Агафья распоряжалась всем. Тесто, печь, скотина, огород, сундуки, кладовая. Ключи от кладовой, от погреба, от сундука с холстами висели у неё на поясе и днём, и ночью. Анисья ни разу не видела, чтобы она их снимала. – Корову подоишь. Воду принесёшь. Хлеб поставишь. Илью умоешь. Потом – прясть. Анисья доила, носила, ставила, умывала, пряла. Работы она не боялась. В Губаревке она три года тянула избу одна, с пьющим отцом и двумя малыми. Здесь было даже легче: печь большая, корова своя, вода близко. Тяжело было другое. Каждое утро, когда она выходила с вёдрами к колодцу, с бугра у реки доносился звон. Ручник – кувалда. Ручник – кувалда. Кузьма с Игнатом ко
Показать еще
загрузка
Показать ещёДополнительная колонка
О группе
Семейные истории через поколения. Любовь и разлуки, война и мир, тайны прошлого и судьбы людей, которые передаются из поколения в поколение. Повести о семьях, проживших вместе со страной весь XX век.
Показать еще
Скрыть информацию
Правая колонка