Дыши: записки акушерки

Эту фразу акушерка Галя показала мне на экране телефона в 3:40 ночи, прямо у поста. — Это она сказала, — шёпотом. — Тамара Михайловна, какая лошадь? Из третьего родзала доносился стон на одной ноте. Так стонут, когда схватки уже всерьёз. Я пошла посмотреть, кому понадобилась лошадь. Лин Её звали Лин. Двадцать четыре года, Вьетнам, первая беременность, тридцать девять недель. Это я вычитала в обменной карте. Половина записей в ней была по-русски, половина по-английски, а почерк врача из платной клиники не прочитался бы ни на одном языке. Привезла её скорая. Соседка, которая вызвала бригаду, знала по-русски слов двадцать и поехать не решилась. Муж работал в ночную смену на складе за городом, а его телефон лежал в шкафчике в раздевалке. В сумке у Лин нашлась визитка склада, и медсестра приёмного уже третий раз звонила туда на пост охраны. Лин сидела на краю кровати, маленькая, с огромным животом, и держалась за простыню обеими руками. Русского она не знала совсем. Из английского у неё б

— Жену спасайте! Слышите?! Ребёнок не важен! Жену! Санитарка Галя выронила лоток, и он с грохотом покатился по кафелю. В дверях родблока стоял мужчина в синих бахилах, натянутых прямо на зимние ботинки. Охранник Саша тянул его за локоть, но тот вцепился в косяк и смотрел поверх голов на меня. Наверное, по голосу понял, кто здесь командует. Секунду назад я сказала: «Экстренное кесарево. Операционную, анестезиологов, неонатологов». Он услышал «экстренное» и «кесарево», а остальное додумал сам, как в кино, где за закрытой дверью врачи решают, кому жить. Его жену привезли четыре минуты назад. Ноябрь, без двадцати одиннадцать вечера. В отделении две женщины в родах, у обеих всё идёт спокойно. Я заварила чай и успела сделать один глоток, когда позвонили из приёмного. Полине двадцать девять, срок тридцать девять недель, беременность первая. Около девяти вечера у неё заболел низ живота. Она решила, что начались схватки, и даже обрадовалась: наконец-то. Но схватки накатывают и отпускают, а эт

«Не включайте, пожалуйста, верхний свет», — сказала она и прикрыла глаза ладонью. Так Настя со мной поздоровалась. Она сидела на краю кушетки в приёмном: тридцать шесть недель, первая беременность. Обручальное кольцо врезалось в палец, и кожа вокруг побелела. Муж держал пакет с вещами и извинялся за двоих: — Мы, наверное, зря. Она просто устала. — Голова болит, — сказала Настя. — Можно я немного полежу и поеду домой? До приступа оставалось чуть больше часа. Тогда я этого ещё не знала, но про свет запомнила. Меня зовут Тамара Михайловна, я акушер-гинеколог. Стаж у меня тридцать один год, из них восемнадцать в родзале. Последние годы я дежурю ответственным врачом смены. Про Настю я расскажу, но сначала про две другие ночи. Без них непонятно, почему в ту ночь я остановилась у двери приёмного. Первая ночь была обычной, таких большинство. Лена, вторые роды, три часа ночи. Роды ведёт акушерка Галина Петровна, мы работаем вместе двадцать лет. В таких родах моя задача — зайти, посмотреть и у

На экране телефона бежал таймер: 26:14:07, 26:14:08. Это было приложение для подсчёта схваток. Телефон сжимала в руке женщина, которая бежала рядом с каталкой. Выключить его она забыла. Было без двадцати четыре утра. На каталке лежала вторая женщина, завёрнутая в простыню с подсолнухами. Там, где простыня промокла, подсолнухи стали болотного цвета. — Первые роды, дома, — докладывал фельдшер на ходу. — Схватки больше суток, воды отошли вчера около восьми утра. Тужится часа три. Давление сто десять на семьдесят, температура в машине тридцать восемь. Сердцебиение плода по доплеру около ста. Меня зовут Тамара Михайловна. Я акушер-гинеколог и восемнадцать лет работаю в родзале. Подробности той ночи я теперь восстановила бы только по истории родов. Простыню помню без всяких записей. Женщина почти не открывала глаз. Губы обметало, щёки горели. Пришла потуга: она напряглась секунды на две и обмякла. — Как её зовут? — Алина. Я Вера, доула. Доула помогает дышать, растирает спину, подаёт воду и

Звук был такой, будто в родзале уронили шкаф. Обернуться я не могла: шла головка, а от неё не отворачиваются. Краем глаза увидела только, как сто десять килограммов медленно заваливаются набок, прихватывая штору и стойку для капельницы. — Игорь? — сказала роженица. Таким голосом будят мужа, который задремал перед телевизором, пока ему рассказывали про свекровь. Я акушерка, в профессии тридцать один год. Принимала роды в машине скорой и однажды почти в лифте. Видела пап, которые плакали за ширмой, звонили маме и неумело крестились. Но жену, которая встречает падение мужа без тени испуга, видела впервые. Они приехали во втором часу ночи. Ноябрь, мокрый снег, у приёмного лужа, которую все обходят по бордюру. Лена шла сама и между схватками даже улыбалась. Игорь нёс остальное: сумку в роддом, сумку на выписку, пакет с водой, термос и папку, где документы лежали по файликам. — Двадцать три схватки по приложению, — он развернул ко мне телефон. — Интервал четыре минуты, длительность пятьдес

23:47. Головка родилась, и дальше ничего не произошло. Она не повернулась, как поворачивается почти всегда, а подалась назад и плотно прижалась к промежности, будто черепаха втянула голову в панцирь. Щёки начали синеть. Пришла потуга и ушла впустую: ребёнок не сдвинулся ни на миллиметр. Люба подняла на меня глаза. Говорить ей ничего не пришлось. Плечи. Я посмотрела на часы над дверью. Счёт пошёл на минуты. До этой ночи было шестнадцать часов, три роженицы с одной фамилией и бабушка с термосом в холле. Расскажу по порядку. Двадцать восьмое сентября. Конец сентября в роддоме — всегда аврал. Отсчитайте девять месяцев назад, и попадёте в новогодние каникулы: длинные выходные, гости, никто никуда не торопится. Статистику я не веду, но восемнадцать лет в родзале её вполне заменяют. Смену я приняла в восемь. Первой в списке стояла Ковалёва Елена, 31 год, вторые роды, раскрытие шесть сантиметров. Через двадцать минут из приёмного подняли Ковалёву Ольгу, 28 лет, первые роды, отошли воды. — Од

— Тамара Михайловна, у меня язык какой-то чужой. Катя сказала это так, как говорят про затёкшую ногу. Она полусидела на подушках, между схватками дышала ровно и до этого минут двадцать рассказывала, как муж полгода собирал кроватку и под конец поставил боковину вверх ногами. Я дописывала карту. Люда, моя акушерка, десять минут назад подключила флакон с антибиотиком и осталась в палате: после начала капельницы у нас кто-то первые минуты сидит рядом, это не обсуждается. Я подняла голову. Верхняя губа у Кати была чуть полнее, чем полчаса назад. — Люда, стоп капельницу. Люда работает со мной одиннадцать лет. Она не спросила зачем: закрутила колёсико, отсоединила систему, сняла флакон со штатива и поставила на подоконник, подальше от стола, чтобы никто потом не схватил по привычке. Антибиотик стоял у Кати не просто так. Двадцать семь лет, первые роды, воды отошли дома вечером, к утру безводный промежуток перевалил за двенадцать часов. В таких случаях вводим цефалоспорин, чтобы инфекция не

— Тамара Михайловна, к вам. Говорит: «Я опять». В дверях приёмного стояла женщина в расстёгнутой куртке и держалась за косяк. На плече синяя сумка, ручка перемотана изолентой — ещё с четвёртого раза. Она дышала ртом и смотрела на меня так, будто мы встретились у подъезда. — Здравствуйте, — выговорила между схватками. — Я быстро, вы знаете. Я знала. Алёна. Девятый год. В восемнадцатом ей было двадцать шесть. Муж шёл следом и нёс пакет с документами перед собой двумя руками, как тарелку с супом. Двенадцать часов, девочка, три четыреста. Через год — чуть ли не день в день — та же сумка, тот же пакет. Мальчик, шесть часов. На третий год акушерка Света встретила её в дверях и сказала мне вполголоса: — Конвейер приехал. Я усмехнулась, и слово осталось. «Конвейер на тридцать восьмой неделе». «Конвейер звонила, спрашивала, вы ли сегодня». Никто не хотел обидеть, я и сама так говорила. И каждый раз после этого слова что-то мешало, как песчинка в туфле, и я не разбиралась, что именно. Каждый г

— Одного заберу. Второго не надо. Сказала, как про вторую подушку: не надо, спасибо. Сидит на кровати в казённой ночнушке с синими цветочками, смотрит в окно, где дворник сгребает мокрые листья. В кроватке у стены спит девочка, две шестьсот, в чепчике. Вторую кроватку никто и не привозил: мальчик на третьем этаже, в детском, под лампой. Я пришла на обход, потянулась за историей родов, и рука зависла. Тридцать один год в акушерстве, слышала всякое. Но это обычно говорят иначе — с надрывом или со злостью, или просят, чтобы я вышла. А тут ровно, как про температуру. Алина, двадцать лет. Поступила двое суток назад ночью, воды отошли на тридцати шести неделях. Двойня, у каждого своя плацента и свой пузырь — лучший вариант из возможных. Первый головкой, второй ягодицами. На учёте стояла через раз: на УЗИ ходила, анализы сдавала с опозданием, в школу матерей ни разу. В обменной карте в графе «отец» прочерк, контактное лицо — сестра. Приехала одна, с одним пакетом. Я ещё отметила: на двойню

В 03:10 я считала пелёнки под родильницей. Девять. Тяжёлые, тёмные, насквозь. Санитарка Валя в третий раз мыла пол под столом, а он всё равно оставался красным. Это я помню лучше, чем лицо собственной дочери в тот год. Этот текст я пишу восемь лет. Открывала файл, писала абзац, стирала. Сегодня допишу. У каждого врача с большим стажем есть свой «крест» — так мы между собой называем смерть пациента, одним словом, чтобы не произносить остальных. У кого-то их несколько, у кого-то ни одного, и это не всегда про руки: иногда про везение и про то, в какой больнице ты работаешь. У меня один за тридцать один год. Гордиться цифрой не получается, я знаю, из чего она сделана. 14 июля 2010 года. В родзале я тогда работала два года, до этого тринадцать лет в гинекологии. Считала себя опытной: сотни операций, кровотечений видела много. Но гинекологическое кровотечение и акушерское — разные вещи. Первое течёт. Второе хлещет и за полчаса ломает женщине свёртывающую систему. Я знала это по учебнику.