Мира Соколова

— Ниночка, со следующей недели ключи от цеха отдашь Денису, а сама дома осядешь, — буднично объявила свекровь, подцепляя десертной вилкой кусок грушевого пирога с такой лёгкостью, будто распределяла прошлогодние пустые банки в погребе. Раиса Николаевна промокнула губы салфеткой с васильками и придвинула к себе чашку с чаем. Я замерла с чайником в руках. Капли янтарного кипятка глухо ударились о блюдце. Семь лет. — Что, простите, я должна отдать? — спросила я, опуская чайник на подставку. — Ключи, Нина, ключи, — повторила свекровь с лёгким вздохом. — И бумаги на оборудование. Денису двадцать восемь лет, а своего дела нет. Не на автомойке же ему пропадать. А у тебя готовое производство, клиенты, набитая рука. Мужчине статус нужен. А ты замужняя женщина, негоже тебе сутками у плиты стоять. Мой муж Сергей, сидевший напротив и разглядывавший край клеёнки, кашлянул: — Нин, ну правда. Мама дело говорит. Ты в этом цехе пропадаешь. Возвращаешься заполночь, мука на воротнике. Семье хозяйка нужна

— Какая аренда, мы же родные сёстры, ты обязана отдать павильон даром, — заявила Альбина, не зная, что я уже видела её расписку. — Мы уже заказали выездную регистрацию на субботу, так что твой стеклянный павильон занят с утра, ключи отдашь сегодня, — заявила Альбина, стягивая с пальцев замшевые перчатки и небрежно бросая их прямо на рулон упаковочного крафта. Моя младшая сестра Альбина умела распоряжаться чужим имуществом с той непоколебимой легкостью, с какой в санаториях объявляют обеденный перерыв. Она окинула придирчивым взглядом зал нашей оптовой цветочной базы, сморщила аккуратный нос и стряхнула пылинку с воротника бежевого полупальто. Я аккуратно положила секатор на верстак, смахнула влажные листья эвкалипта с фартука и только потом посмотрела на нее. — Какая регистрация, Альбина? И сколько человек ты собралась привезти? — Тридцать пять, — не моргнув глазом, отозвалась сестра и присела на высокий табурет. — Самые близкие. Родион, его отец со своей родней, мои подруги. Столы пос

— В субботу Егор перевезёт зимние вещи во флигель, так что освободи гардеробную и смени бельё на большой кровати, — буднично сказала свекровь. Галина Петровна стряхнула с рукава кардигана невидимую пылинку и опустила чашку на блюдце с такой неспешностью, словно подписала акт государственной приёмки. Я замерла у кухонного острова, удерживая деревянную лопатку над шипящей сковородой с оладьями. — Во флигель? — переспросила я, не оборачиваясь. — И на какой срок Егор планирует обосноваться за городом? — Пока зимнюю сессию не закроет, — свекровь поправила воротник. — А там видно будет. Парню двадцать один год, диплом на носу, в городе общежитие и духота. А у вас тут сосны, тридцать шесть квадратов с отдельным отоплением пустуют. Семья должна помогать, когда молодому человеку нужен надежный жизненный старт. — Флигель не пустует, Галина Петровна, — я выключила конфорку и повернулась к столу. — В ноябре туда заезжает постоянная пара биологов из лесного института. Они бронировали домик ещё в ав

— Кредитный график я разделил поровну, так что шестьсот тысяч рублей теперь на тебе, — муж положил на край кухонного стола распечатку из банка и придвинул ко мне солонку, словно передавал приправу к обеду. Я медленно опустила фарфоровую чашку на блюдце. Чай с чабрецом остывал, за окном кружили первые тяжелые хлопья снега, цепляясь за голые ветви дворового тополя. В комнате пахло выпечкой и сыростью от мокрой мужской куртки, брошенной на спинку стула в прихожей. — Шестьсот тысяч? — переспросила я, глядя в его сытое и спокойное лицо. — За что именно, Слава? — Ну как за что, Ксюш, — Вячеслав небрежно откинулся на спинку стула и заложил руки за голову. — Брали в браке, полтора года назад. Банку без разницы, кто из нас вносил платежи, а кто борщи варил. Общий долг, общая семья, общая ответственность. Всё строго по закону, комар носа не подточит. — А машина? — я кивнула во двор, где стоял наш трехлетний седан. — Девятьсот тысяч рублей ее средняя цена. Ее как делить будем? Мы за нее кредит за

— С понедельника Алина выходит к тебе в мастерскую управляющей, оклад положи ей сразу сто тысяч, а прибыль потом пополам делить станете — всё-таки общее семейное дело поднимаем, — свекровь Валентина Ильинична смахнула невидимую соринку с полированного края раскройного стола и окинула стеллажи хозяйским взглядом, словно уже пересчитывала выручку. Я как раз размечала портновским мелком темно-синий шенилл под лекала диванной спинки. Тяжелые ножницы с тихим стуком опустились на мягкое сукно. В цехе привычно гудел компрессор, пахло свежим сосновым брусом и терпким черным чаем. Сквозь большие окна лился мягкий ноябрьский свет, оседая на стопках поролона и рулонах ткани. — Управляющей? — я посмотрела свекрови прямо в глаза. — А за чей счет этот оклад, Валентина Ильинична? И кто будет отвечать за раскрой, за порчу полотна и за сроки перед заказчиками? — Ой, Света, вечно ты начинаешь бухгалтерию разводить! — поморщилась свекровь, присаживаясь на бежевый пуфик. — Девочка университет окончила, эк

— Надюша, вы с Аркашей тот прошлогодний долг в восемьсот тысяч Грише простите, — сказала Ангелина Юрьевна, неторопливо снимая ложечкой пенку с вишнёвого варенья. — Считайте это семейным подарком от старшего брата, а к субботе снимите со вклада ещё четыреста тысяч — мальчику нужен фургон для развоза. Я замерла с заварочным чайником над чашкой мужа. Горячая янтарная струя оборвалась, оставив на скатерти две темные капли. Аркадий поперхнулся чаем, закашлялся в кулак и виновато посмотрел на меня. — В смысле — простите? — тихо спросила я, поставив чайник на подставку. — И какие еще четыреста тысяч? Свекровь промокнула губы салфеткой и посмотрела на меня с привычной снисходительностью: — В самом прямом, Надя. Гришенька — родной брат твоего мужа. У мальчика период становления, ему тяжело. Бизнес требует средств, а не мелочных придирок. Вы люди взрослые, устоявшиеся, Аркаша на заводе на хорошем счету, ты в своем сервисе тоже копейку имеешь. Неужели родной крови пожалели? — Мам, — робко подал г

— Таня, ты опять меня сухомяткой травишь, — буднично произнесла свекровь, брезгливо отодвигая вилкой тарелку с паровой телятиной. — С завтрашнего дня будешь варить мне отдельно бульон из фермерской индейки, на обед только судака, а Валере передай, чтобы выделял мне тридцать тысяч в месяц на руки. На лекарства и моральный ущерб. Моя свекровь Елизавета Карповна сказала это так легко, будто заказывала чай в привокзальном буфете. Она промокнула губы салфеткой, расправила жилет и уставилась в окно кухни, выходившее на заводские трубы. Я держала в руках заварочный чайник. На столе в ряд стояли три фарфоровые чашки — без сколов, купленные мной пять лет назад. В ушах ещё стоял гул заводской столовой, где за смену через раздачу проходила тысяча рабочих, а на собственной кухне тишина казалась густой и душной. — Тридцать тысяч, Елизавета Карповна? — тихо спросила я, ставя чайник на деревянную подставку. — В месяц? — А сколько, по-твоему? — свекровь даже бровью не повела. — Я в вашем доме два год

— Ингочка въезжает в мою двушку в субботу, а я пока поживу у вас с Лёней — не чужие ведь люди. Ольга Владимировна бодро поставила на стол пузатый эмалированный чайник, словно объявляла вслух график движения пригородных электричек. Без запинки, без вопросительной интонации, с хозяйским стуком дна о клеенку. Я замерла в дверях кухни, прижимая к себе пакет со свежими булочками, которые везла через весь город после тяжелой двенадцатичасовой смены. — В какую субботу, Ольга Владимировна? — только и спросила я. — В эту самую, в ближайшую, — свекровь даже бровью не повела, доставая из буфета фарфоровые кружки. — Инге скоро тридцать. Ей личную жизнь устраивать надо. Не на съемную же халупу на окраине жениха звать? А тут центр, две комнаты. Мы вчера с дочкой сели, все по-семейному решили. — Решили, значит, — повторила я, медленно разуваясь в тесной прихожей. Ноги после целого дня у барабанов гудели, словно по ним прокатили чугунный вал. — А нас с Лёней спросить вы не подумали? У нас, вообще-то,

— В четверг к одиннадцати придешь к нотариусу, паспорт не забудь, — буднично сказала Ираида Павловна, промокая губы салфеткой. Свекровь отставила чашку с золоченым ободком с таким невозмутимым видом, словно только что распорядилась смахнуть со стола крошки хлеба, а не чужую однокомнатную квартиру в кирпичном доме у сквера. В нашей семье её визиты всегда напоминали инспекторскую проверку: прийти без предупреждения, оценить толщину нарезки сыра и мимоходом перекроить чужую жизнь под свои мерки. Я замерла посреди кухни с тяжелым эмалированным чайником в руке. Пар коснулся пальцев, но чайник опустился на деревянную подставку без единого стука. — А с каких пор тётино наследство распределяется за нашим воскресным столом? — спросила я, глядя прямо на свекровь. — А с таких, Леночка, что в нормальных семьях имуществом не разбрасываются, — подхватила с дивана золовка Кристина, не отрываясь от экрана смартфона. — Вы с Володей в двушке живете, у вас всё обустроено. А мне двадцать шесть лет, я по у

— Мы уже всё посчитали: Олеся с Глебом въезжают в большую комнату к концу следующей недели, а вы с Димой прекрасно поместитесь в спальне, — сказала Варвара Дмитриевна, аккуратно промокнув губы салфеткой. Она сидела во главе нашего обеденного стола с таким видом, будто только что подписала государственный указ о переделе границ. В ее пальцах звякнула тяжелая мельхиоровая вилка, отложенная в сторону с легкой сытой ленцой. Я медленно опустила чашку на блюдце. Фарфор отозвался сухим щелчком. — В какую именно большую комнату, Варвара Дмитриевна? — спросила я, глядя ей прямо в глаза. — В гостиную, разумеется, — свекровь даже бровью не повела, словно объясняла очевидную вещь несмышленому подростку. — Она двадцать четыре метра, угловая, светлая. Молодым начинать надо по-человечески, на просторе. Олесе скоро диплом защищать, Глебу для работы тишина нужна. А вам двоим зачем целый зал? Диван пылить? Сидевший рядом со мной муж Дмитрий торопливо кашлянул в кулак, сделал вид, что страшно увлечен ост