Свои и чужие

— Зинаида, ты бы съехала от греха, — сказал брат и положил на стол письмо. — Катька зовёт. В Покровске тебе и комната, и работа. С племянниками сидеть. Зина Хромова прочитала письмо стоя, у печи, и положила обратно на стол. Письмо было от младшей сестры. Катя писала, что у неё двое мальчишек, что сама она весь день на работе, а детский сад закрыли на ремонт до весны. «Приезжай, Зина, тебе там всё одно житья нет». Шёл октябрь семьдесят восьмого года. Зине было пятьдесят два, и жила она одна, на краю Заречья, деревни за рекой от Ключей, в старой хромовской избе. Три года назад она при всей улице сказала, что это она, Зинаида Хромова, в пятьдесят первом году отрезала косу невесте своего брата, Томе Белкиной. Овечьими ножницами, под утро, после девичника. А двадцать четыре года до того на всю деревню за это звали Колькой-Ножницами другого человека, Николая Сизова, её бывшего жениха. После того дня с Зиной перестали здороваться. С фермы, где она сторожила, её убрали. Мальчишки кричали ей в

Ключи, июнь семьдесят первого — Не лезь в мою семью, Раиса! — кричала на кухне мать так, что звенели стаканы в шкафчике. — Слышишь, не лезь! Не твоя она! Люда стояла в тёмных сенях с ведром воды и не могла поставить его на пол. Ведро тянуло руку, вода плескалась на ноги, а она стояла и слушала. Двадцать лет ей было без недели. Двадцать лет она слышала от матери «доча», а мамину младшую сестру звала тётей Раей. И вот теперь: «не твоя она». Село Ключи стояло на Ольшанке, тихое, летнее, и в июне по вечерам в нём было слышно всё, от лая собак до стука калиток. Люда второй год работала санитаркой на фельдшерском пункте. Мыла полы, кипятила шприцы, бегала с фельдшерицей Лидией Петровной по вызовам с сумкой. И мечтала об одном: поступить в областное медучилище и самой стать фельдшером. Мать про училище и слышать не хотела. Одна ты у меня, говорила она, пропадёшь в городе, там общежития, там парни, там всё не по-нашему. А тётка Рая сказала Люде: езжай, пока молодая. И сегодня принесла свою сбе

— Галина Ивановна, к первому августа квартиру освободишь, — сказал мне управляющий отделением и даже не поднял головы от бумаг. — Мужа твоего на работе нет, значит, и квартиры нет. Совхозная она, ты сама знаешь. Новому механику жить негде. — А мне с тремя детьми где жить, Степан Тарасович? — Общежитие есть. Койку дадим. Или к матери езжай, в свою Россию, откуда приехала. Я вышла из конторы и встала на крыльце. Был июль шестьдесят шестого года, жара под сорок. Совхоз «Степной» в Кустанайской области стоял посреди голой степи, как остров. От крыльца было видно и конец посёлка, и конец земли. Двенадцать лет я в этой степи пекла хлеб. И вот, выходит, мне в ней жить негде. Приехала я сюда весной пятьдесят четвёртого, по комсомольской путёвке, на целину. Мне было восемнадцать. Мама провожала меня из нашего села Ключи до самого Покровска, райцентра, до поезда, и всё плакала, что я ей последняя. В Ключах я окончила семилетку и три года работала в колхозной пекарне, подручной. Так что на целине

— Мама, возьми Гальку, я на дойку опаздываю! — Нина сунула свекрови тёплый свёрток, ещё до света, и хлопнула дверью. Пелагея Ивановна Кольцова прижала внучку к груди и пошла к печи. Печь была уже растоплена, чугуны стояли, корова подоена. Всё это Поля сделала, пока молодые спали. Так было каждое утро с сорок пятого года, с тех пор как сын Вася вернулся с войны и привёл в дом жену. Жили Кольцовы в Заречье, деревне за рекой, в старой избе с резными наличниками. Шла осень сорок девятого года. Вася был бригадиром полеводов, Нина дояркой на колхозной ферме, лучшей в районе. Её фотокарточку вешали в Ключах на Доску почёта. А Поле было шестьдесят лет, и считалось, что она отдыхает. Отдыхала она так. Подоить, затопить, сварить, накормить Вовку и Гальку, перемыть, перестирать, сходить к колодцу, прополоть, накормить мужиков, когда придут. Вечером Нина валилась на кровать и говорила: «Ох, ноги гудят». А Поля садилась на лавку у печи и чинила Васину рубаху. В тот день Поля вышла во двор за дровам

— Это твой Витька скирды спалил! — крикнул бригадир прямо с мотоцикла, даже не заглушив мотор. — Сорок тонн сена, Валентина! Чем мы ферму до весны докормим? Валентина Сергеевна Карпова стояла у белой будки с приборами и держала в руке карандаш. Было шесть утра, двадцать второе августа семьдесят четвёртого года. Шесть утра на метеостанции называется срок. В срок она снимала показания вот уже двадцать три года подряд, хоть пожар, хоть свадьба. Станция стояла на голом бугре. Под бугром лежала Сосновка, маленькая деревня за Ольховым лесом. Внизу, над логом, где совхоз «Заря» ставил сено для сосновской фермы, тянулся к бледному небу серый дым. Гарью пахло до самого бугра. — Михаил Егорович, — сказала Валентина, — Витя в десятом часу домой пришёл, я его сама кормила. — Домой! — Фомин сплюнул в пыль. — А в одиннадцатом часу он у скирд с папиросой стоял, я сам видел. Инспектор из Покровска уже едет, ему всё и расскажешь. Он развернул мотоцикл и покатил вниз, подпрыгивая на кочках. Валентина до

— Баба про магнето заговорила! — крикнул кто-то из-за стола, и весь угол покатился со смеху. — Толя, ты её, что ли, на курсы посылал? Надя Рябова стояла посреди районного клуба в своём единственном крепдешиновом платье и не понимала, что смешного она сказала. Минуту назад инженер РТС жаловался мужикам. Пускачи на тракторах в мороз не заводятся, хоть плачь. А Надя возьми и скажи: «Свечу прокалить надо, а магнето проверить, не отсырело ли. У нас в войну так и заводили». — В войну! — подхватила молодая плановичка в голубом костюме, и смеялась она громче всех. — Анатолий Иванович, у вас жена фронтовой механик? Муж Нади, Толя, стоял рядом и был красный, как кумач на сцене. Он взял её за локоть, крепко, больно, и отвёл к двери. — Не позорь меня, — сказал он тихо. — Тут люди культурные. Иди домой, Надя. Твоё место у коровы, а не в разговорах. — Толя, я ж правду сказала... — Иди. Был май пятьдесят восьмого года. В районном клубе в Покровске справляли проводы МТС. Машинно-тракторные станции по

— Отцом пишем Звонарёва Григория Петровича, — сказала секретарь сельсовета и обмакнула перо. — Такой закон, Лида. Раз ты замужем, отец ребёнку муж. — Да какой он мне муж, Анна Гавриловна! Я от него два года как ушла. Не его это сын, всё село знает. — Село знает, а бумага не знает. В паспорте у тебя штамп. Развода нет, значит, муж. — Анна Гавриловна вывела в книге первую букву и подняла глаза. — Не плачь. Не я закон писала. Так в марте пятьдесят девятого года, в сельсовете в Ключах, сын Лиды Тарасовой стал Звонарёвым Алексеем Григорьевичем. Отец его стоял в это время на крыльце и курил. Звали отца Николай Бережной, был он паромщик с Ольшанки и к Звонарёвым никакого отношения не имел. Лиду в Ключах помнили. Это её в пятьдесят четвёртом Ефросинья Павловна Звонарёва сама высмотрела в Заречье и сама сосватала сыну Грише, когда выгнала первую сноху, Катю, «пустоцветом». Крепкую взяла, румяную, из семьи, где девять детей. Три года Лида прожила с Гришей и тоже не родила. А весной пятьдесят сед

— Пришлая ты, Зоя, пришлой и помрёшь, — сказала свекровь и отобрала у неё тесто. — Шаньги так не катают. Отойди от стола, я сама. Зоя Лодыгина отошла к окну и вытерла руки о фартук. За окном лежали дюны, серые, как зола, а за дюнами шумело Белое море. Восьмой год она жила в этом поморском доме снохой. И восьмой год свекровь, Марфа Ивановна, звала её одним словом: пришлая. Был июнь шестьдесят второго, белые ночи. Село их стояло на Терском берегу, на устье небольшой реки, двадцать дворов под высокими крышами. Мужики ловили сёмгу и треску, бабы солили рыбу и ждали. Зоя, урождённая Ершова, была родом из Заречья, деревни за Ольшанкой под Ключами, за две тысячи вёрст отсюда. На Север Зоя попала в пятьдесят третьем, по оргнабору. В Ключах набирали девчат на мурманский рыбокомбинат, и она, двадцатилетняя, поехала. Там, на разделке трески, и встретила Фёдора Лодыгина. Был он помор, рыбак с колхозного бота. Он приехал в Мурманск сдавать рыбу, увидел её у транспортёра и простоял полдня. Осенью пя

В школьном зале погасили верхний свет, и старая учительница Мария Фёдоровна стала читать по журналу фамилии выпускников сорок шестого года. Евдокия Ракова, вдова, приехавшая на юбилей школы из Донбасса, сидела в третьем ряду и ждала, когда назовут её. И тут сзади, в темноте, кто-то негромко хрустнул орехами. Дуся обернулась так быстро, что у неё хрустнула шея. Так колоть грецкие орехи, два в одной ладони, одним пожатием, умел в Ключах только один человек. И этого человека она не видела тридцать лет. Было это в сентябре семьдесят седьмого. Ключевской школе исполнялось пятьдесят лет. На юбилей съехались выпускники со всего Союза. Дуся приехала первым автобусом из Покровска, с маленьким чемоданом, на два дня. В Ключах у неё никого не осталось. Мать умерла двенадцать лет назад, избу продали. В заднем ряду, у стены, сидел седой широкоплечий мужик в сером пиджаке. Он смотрел на сцену и катал в ладони два ореха. Алексей Курбатов. Лёша. На сцене Мария Фёдоровна дошла до буквы «Р». — Ракова Евд

— Антонина Петровна, ты ж всех по голосу знаешь, — сказал участковый Ерохин и положил передо мной шапку. — Скажи по совести: был ночью звонок из гаража в контору или нет? — Был, — сказала я. — В одиннадцать сорок, лампочка гаража загорелась. — А голос чей был? Кузьмича, дежурного, или ещё кого? Я смотрела на участкового и молчала. Голос был не Кузьмича. Голос был моего зятя, Толи. И стоило мне сказать это вслух, мою дочь Шуру и годовалого внука я теряла навсегда. Мне тогда шёл сорок третий год, стояла осень шестьдесят второго. Восемнадцатый год я сидела на коммутаторе в селе Ключи. Коммутатор у нас стоял в маленькой избе при сельсовете: деревянная доска с гнёздами, шнуры со штекерами, лампочки над каждым номером. Номеров в Ключах было двадцать шесть: правление, сельсовет, школа, медпункт, гараж, контора, ферма, почта, квартиры председателя и агронома. Да линия на Покровск. Через меня шёл каждый звонок. Чтобы позвонить из правления в гараж, надо было снять трубку, и у меня загоралась ла