Павел Громов

За Олей приехал отец. Ночью она собрала узелок. Нина решила, что девочка готова уехать. Но утром та не смогла переступить порог. Оля спала одетая поверх рубашки. Нина увидела это ещё до рассвета. Хотела снять с неё платье, но побоялась разбудить. Узелок стоял в сенях. Ночью Нина дважды выходила к нему. Во второй раз подняла с пола угол тряпицы. Вещи были завязаны плохо. Гребешок мог выпасть по дороге. Перевязывать она не стала. Теперь в избе было светло. Федя сидел на лавке и натягивал сапоги. Старался не стучать каблуком о пол. Нина поставила чугунок в печь. Достала три миски. Постояла и сняла с полки четвёртую. Оля открыла глаза. Первым делом посмотрела на мать. Потом на пустой гвоздь возле лежанки. Нина отвернулась к печи. - Умывайся. Скоро есть будем. Девочка спустилась на пол. Поправила смятое платье. На щеке остался след от рукава. Федя ушёл раньше завтрака. Взял с собой картофелину и кусок хлеба. Возле двери задержался. - Я к вечеру приду. Оля кивнула. Он посмотрел на мать. - Т

Нина взяла из детдома девочку, которая прятала хлеб под подушкой. Через три года за ребёнком пришёл отец. А девочка спряталась за Нину. Девочку из Ленинграда привезли худую, весом с курицу. Так сказала соседка, когда Нина несла бельё в бывшую школу. Под детдом отдали обе классные комнаты. Парты вынесли в сарай. Вдоль стен поставили кровати. Нина вошла с тяжёлым узлом. На верхней простыне темнело мокрое пятно. Пока шла, снег с крыши капнул за ворот и на бельё. У окна сидела девочка в пальто. Остальные дети лежали под одеялами. Кто-то спал. Мальчик у двери следил за Нининым узлом. Только эта сидела одетая. Руки держала под подушкой. Нина положила бельё на свободный стол. - А ты чего не раздеваешься? Девочка смотрела на её пальцы. Из соседней комнаты вышла фельдшерица. Забрала простыни, потрогала край. - Спасибо. Нам бы ещё старых рубах. Хоть на тряпки. Нина кивнула на кровать у окна. - Мёрзнет? - Пальто снять не даёт. И подушку не трогай. Девочка услышала. Легла грудью на подушку, хотя

В первой главе Варя уговорила брата вернуться в часть самому. А на рассвете баня оказалась пустой. И у двери стоял участковый с Митиной варежкой. Участковый поднял варежку повыше, чтобы я разглядела. — Чья? Я смотрела на красную нитку и не могла рта открыть. Ночью я держала Митю за эти самые варежки. — Чья, Варя? — Моя. Я вязала. Это была правда. Только не вся. Он кивнул на полотенце на полу бани. Потом на снег у себя под ногами. От двери к речке тянулась цепочка следов, большие и глубокие, будто человек не шёл, а бежал. — Ты вязала, а носил кто? Ты мне вчера в глаза сказала: не был. Я молчала. Мороз хватал за щёки, а мне было жарко, как в бане. Он рассказал, что вечером соседка всё-таки нашептала ему про следы к нашей бане. За полночь он проехал мимо шагом и сам их увидел при луне. Ломиться ночью один не стал, решил прийти на свету. А тут дверь настежь, внутри пусто, и варежка в снегу. — Сейчас мужиков соберу, кого найду, и пойдём по следу. Найду его в лесу, пеняй на себя. Тогда уж не

Зимой сорок третьего брат ушёл из части и тайком пришёл домой. Его уже искали. Спрятать его или сдать, решать было мне. В нашей бане кто-то прятался. Я узнала его по кашлю. Это был мой брат. Стоял февраль сорок третьего. Ночь выдалась такая морозная, что звёзды висели над крышами низко, как шляпки гвоздей. Изба выстыла, Танька во сне стала покашливать. Я накинула ватник и пошла за дровами, подтопить. Поленница у нас за сараем, а дальше огород и баня у самой речки. Тропку к бане я топтала одна, больше некому. А тут гляжу: следов на тропке больше, чем моих. Большие, мужские. И ведут прямо к бане. Я встала как вкопанная. Первое, что пришло в голову: беглый какой-нибудь, чужой. В сельсовете на двери висела бумага, что таких надо ловить и сразу сообщать. Мужиков в Ольшанке почти не осталось. Дед-сторож при складе да хромой кузнец, который и до войны ходил с палкой. Ни тому, ни другому в нашей бане делать нечего. И тут из бани кашлянули. Глухо, будто кто в рукав. Потом ещё раз, с лаем, как щ

В первой главе Фая принесла военкому исправленную метрику сына. Следом вошла свекровь. И сказала: пиши меня. Дарья Петровна стряхнула снег с платка прямо на чистый пол. Щёки у неё горели от ветра, из-под платка выбилась седая прядь. Валенки были мокрые до самых колен. Фая смотрела на неё и не могла сказать ни слова. Как она здесь очутилась? Ведь Фая уходила затемно, а свекровь лежала на печи лицом к стене. Дарья Петровна на невестку даже не глянула. Подошла к столу, тяжело опираясь на палку, и встала прямо перед военкомом. — Я исправила. Меня и пиши. Военком смотрел то на неё, то на Фаю. — Вы кто ему будете? — Бабка. Смирнова Дарья Петровна. Отца его мать. — Сами, значит, исправили? — Сама. Пером, чернилами. Дома, ночью. Невестка не знала. Петька тоже не знал, это я ему бумагу сунула. Фая обернулась к ней. Петька не знал? Да он же сам сказал, что исправил. Выгораживали друг дружку, оба. Военком положил метрику на стол. Пустой рукав его гимнастёрки чуть качнулся. — А вы понимаете, граж

Фая искала в шкатулке иголку. Нашла метрику сына. Семёрка в годе рождения стала шестёркой. Ватник у Пети опять лопнул на локте, и вата лезла клочьями. Фая только пришла с вечерней дойки, руки ещё гудели от вёдер. Но зашить надо было сегодня: утром Петьке опять на конюшню. Она сняла с полки шкатулку и села с ней к коптилке. Шкатулку сделал Коля, ещё до свадьбы. Целую зиму вечерами строгал. На крышке вырезал ромашку, а замочек приладил на гвоздике. Иголки лежали сверху, в тряпочке. Под ними бумаги: Колина последняя открытка, извещение и Петина метрика. Фая всегда клала их ровно, уголок к уголку. А сегодня метрика лежала криво. Она развернула лист. Смирнов Пётр Николаевич. Родился двенадцатого января. И год: тысяча девятьсот двадцать шестой. Фая поднесла бумагу ближе к огню. Нет, не померещилось. Последняя цифра была шестёрка, чёрная и жирная. А под ней, если приглядеться, проступал бледный след семёрки. Бумагу на этом месте кто-то долго тёр, и она стала тонкая, как луковая шелуха. Фая з

В первой главе Таня нашла у свекрови своё свадебное платье. А ночью парализованная старуха взяла карандаш в левую руку и вывела одну букву. Председатель подогнал Гнедую к самой калитке, как обещал. Сани, сено, тулуп. Лошадь фыркала паром, переступала на морозе. Таня вышла на крыльцо в платке. — Не надо, Семёныч. Не поедем. — Как не поедем? Сама ж вчера… — Передумала. Спасибо тебе. Председатель посмотрел на неё долго. Потом кивнул, будто так и знал. Развернул сани и уехал. Таня вернулась в избу. Подняла с пола у двери свекровин узел. Развязала. Достала валенки и поставила к лежанке. Рубахи сложила обратно на полку. Кружку на стол. Марья Ивановна смотрела на неё с лежанки. Не отрываясь. Таня не сказала ей ни слова. Подошла к Петькиной сумке, вынула тетрадку в косую линейку. Чистую, только первая страница исписана палочками. Положила на лавку у лежанки, рядом со свекровиной рукой. Сверху карандаш. Новый, длинный, заточенный. Свекровь перевела глаза на тетрадку. Потом на Таню. — Пиши, раз

Свекровь прокляла Таню на свадьбе. Через двенадцать лет её разбил паралич, а родная дочь отказалась от неё. И к Тане постучали: больше некому. Стучали в окно, коротко и часто. Так стучат, когда беда. Таня накинула шубейку и вышла в сени. На крыльце стояла фельдшерица, вся в инее, даже ресницы белые. Мороз в Горках третий день держался такой, что колодец брался коркой за ночь. — Таня. Марью Ивановну удар хватил. Таня взялась за косяк. — Когда? — Третьего дня, видать. Соседка вчера к ней зашла, а она на полу. Правая сторона вся отнялась. Говорить не может. Мы её на кровать подняли. А печь не топлена, вода в ведре замёрзла. — А Валя? — Валя приезжала вчера. Посмотрела и уехала. Сказала, ей некуда. Муж против, и комната одна. Фельдшерица помолчала. Потёрла варежкой нос. — Таня. Больше некому. Таня стояла и смотрела мимо неё, на белую улицу. Двенадцать лет назад, весной сорок шестого, за свадебным столом в этих самых Горках Марья Ивановна встала. Гости стихли. Она посмотрела на невестку, на

В первой главе Галина выставила зятя, и дочь ушла за ним. Через месяц Виктор пришёл один, без сапог. И попросил то, чего она никак не ждала. — Чего тебе? Галина стояла в дверях и не пускала. Виктор мял кепку. Глядел не на неё, а куда-то вниз, на свои носки. Один был штопаный на пятке. — С Любой что? — Ничего. Здорова. Дома она. Галина выдохнула. Ноги стали ватные, она взялась за косяк. — Тогда чего пришёл? Виктор поднял голову. Лицо у него было не такое, как раньше. Не весёлое, не наглое. Будто он всю дорогу сюда шёл и слова подбирал, а дошёл и все забыл. — Научите меня ткать. Галина подумала, что ослышалась. — Чего? — Ткать. Половики. Как вы. — Смеяться пришёл? Мало тебе? — Не смеяться. Он помолчал. Потом заговорил быстро, будто боялся, что перебьют: — У нас пол из свежих досок. Щели. Дует снизу. Печку я сложил, а пол всё равно холодный. Люба ночами ноги поджимает. Ей нельзя мёрзнуть. Сказала она мне. Про ребёнка. — Ну и купи. В сельпо дорожки бывают. — Купить я могу. Я сам хочу. Что