София Лебедева | Реальная жизнь

– Ларис, ну какой ужин? У нас аврал, линия встала, начальник цеха на всех орёт. Раньше одиннадцати не жди. Муж сказал это бодро, с привычным вздохом замученного человека. Я бы поверила. Одиннадцать дней подряд верила. Только сейчас я стояла в проходной его типографии с горячим контейнером котлет, завёрнутым в кухонное полотенце. А пожилой охранник за стеклом, полистав журнал и позвонив куда-то по внутреннему, только что сообщил мне, что Гусев Станислав Викторович вторую неделю в отпуске. Я ведь хотела сделать сюрприз. Одиннадцатый день человек ест всухомятку и приходит за полночь. Позвонила ему прямо от турникета и самым обычным голосом спросила, во сколько ждать к ужину. – Стас, – сказала я теперь. – Я на проходной. В трубке стало тихо. Где-то за его дыханием зашуршал пакет, и далеко заиграло радио. Не цех. Не станки. Радио, которое свекровь не выключает с утра до ночи. – Ты у мамы, – сказала я. Не спросила. – Ларис, я всё объясню. – Объясняй. Я слушаю. – Не по телефону. Тут

– Мама считает, что Сонины деньги надо отдать Денису, – сказал Стас и подвинул ко мне хлебницу, будто речь шла о соли. Я так и застыла со сковородкой над плитой. – Нет. – Алён, ты даже не дослушала. – Мне не надо дослушивать. Это деньги на Сонину учёбу. Пять лет откладывали. Нет. Он потёр переносицу. Так он делал всегда, когда разговор сворачивал не туда, куда было задумано в Буе. Семнадцать лет брака, и за все эти годы я ни разу не видела, чтобы муж выбрал что-то крупнее носков, не набрав сначала номер матери. Цвет машины, школа для Сони, кухонный гарнитур, возле которого мы сейчас ругались, – всё проходило через маленькую кухню Риммы Фёдоровны с клеёнкой в подсолнухах. Раньше я над этим смеялась. Подругам рассказывала как анекдот. Сейчас смеяться не хотелось. – Дениса прижали, – сказал Стас тише. – Банк выиграл суд. Приставы арестовали машину, в конце месяца торги. Долг семьсот тысяч. Мама сто дала из своих, больше у неё нет. – Мойку он открывал без нас. Без нас и закрывал.

– Банкет Алинке оплачиваете вы, – свекровь опустила на стол сковородку с котлетами, как ставят печать на справку. – Мы с отцом всё решили. Двести сорок тысяч, ресторан ждёт деньги до двадцатого октября. Я раскладывала винегрет и застыла с ложкой над миской. Глеб уставился в хлебницу. Аркадий Ильич кашлянул и потянулся за горбушкой, хотя одна уже лежала возле его тарелки. – Кто это – мы? – спросила я. – Меня никто не спрашивал, Зоя Павловна. Глеб, а тебя? Муж пожал плечами и принялся резать котлету на мелкие кусочки, как когда-то резал Тимоше. Сын сидел рядом со мной, уткнувшись в телефон, но один наушник из уха вынул. Свекровь села напротив и сложила руки на клеёнке. Руки у неё поварские, сорок лет у котлов в детском саду: широкие, с белыми полосками старых ожогов. Говорила она спокойно, по пунктам, будто зачитывала меню на неделю. – Свадьба двадцать первого ноября. «Белый причал», девяносто гостей. Лебедевы берут половину, вторая половина за невестиной стороной. Невестина сторо

– Твоих я не вписал. Забыл, – сказал Вадим и откусил от бутерброда так спокойно, будто речь шла о батоне, который он не купил по дороге домой. Я стояла в дверях кухни, не сняв куртку. Десять минут назад, ещё в автобусе, мне позвонила администратор «Рябинки», чтобы сверить меню на субботу через полторы недели, и между делом зачитала список гостей. Двенадцать фамилий. Ни одной моей. – Как это забыл? – Я прошла к столу прямо в ботинках. – Вадим, мне пятьдесят. Это мой юбилей. – Да кто ж спорит, что твой. – Он пожал плечами. – Комната на двенадцать человек, я посчитал. Мы с тобой, Сонька с Денисом, Слава с Мариной, Толик с Ирой, Гоша, Кравцы и Арсений Палыч. Ровно двенадцать, ни одного лишнего стула. – А Люда? Галя? Оксана? – Инн, ну куда их? Гоше на колени? Комнату в «Рябинке» я заказала ещё в октябре, сама, и со своей карты внесла двадцать тысяч задатка. Список Вадим вызвался отвезти в кафе сам: ему по пути с шиномонтажа, а у меня в пекарне заказы на корпоративы, я встаю в четыре

– Ты за ними смотрела, а не я. Вот с себя и спрашивай. Кристина сказала это, не сняв ни куртки, ни горчичного шарфа. Стояла на пороге на одной ноге, чтобы не наступить кроссовкой в лужу, и разглядывала коридор: вздыбленный горбами ламинат, мокрые полотенца вдоль плинтуса, синие каракули на стене от выключателя до самой вешалки. – Нет, – сказала я. – Ты обещала забрать их в три. Сейчас семь. – Меня не отпускали. Я тебе писала. – Ты написала «к пяти точно». Я звонила тебе в три, в пять и в шесть. Она дёрнула плечом и стала расстёгивать молнию, будто разговор закончен. Утром я сменилась с суток в восемь. Подстанция скорой у нас на окраине, домой добираюсь почти час, и в такие дни у меня одна мечта: душ и тишина. В половине девятого позвонила Кристина, младшая сестра мужа. Голос виноватый, быстрый: – Инн, выручай. Мне на смену, мама у тёти Вали в деревне, Соньку девать некуда. До трёх, честное слово. Я согласилась. Девятилетний Даня и шестилетняя Соня мне не чужие, я их из роддом

– Тимкины вещи я сложила в мешки, вечером сам разберёт. Комната теперь моя, до лета. Свекровь сказала это, не оборачиваясь. Стояла на табуретке у окна в комнате моего сына и вешала свои занавески, бежевые, с бахромой, которые я помнила ещё по её однушке у вокзала. На полу громоздились два чемодана, клетчатая сумка и коробка, на которой маркером было выведено «Кастрюли». Я только что вернулась с

– Ключи ему дал Олег, значит, и чинить вам. У нас в семье так заведено, Инна, и не тебе это правило отменять. Золовка сказала это, не сняв куртки, прямо у моего кухонного стола, где на решётке остывал бисквит для заказа. Её сын Стас стоял в дверях, натянув капюшон почти до бровей. Живой, целый, только левое плечо держал бережно. Я отложила кондитерский мешок с кремом. – Нет, – сказала я. – Платить будет тот, кто разбил. Олег сидел у окна и разглядывал свои ладони. Ночью ему позвонил Стас, и муж уехал на такси к повороту на Сосновку, а вернулся под утро без машины. Нашу серую Шкоду увёз эвакуатор: передок вмят в берёзу на обочине, капот сложился гармошкой. – Лариса, он брал машину на час, – я повернулась к золовке. – Отвезти коробки другу на Заречную. Что он делал в два ночи на дороге к дачам? – Какая разница, где он был! – она всплеснула руками. – Мальчик живой, слава богу. А ты про коробки. – Разница есть. Стас, скажи сам. Тебе двадцать лет. Стас поднял глаза, открыл рот, но

– Ты здесь никто, – сказала свекровь и поставила клетчатую сумку прямо на стопку моих коробок для тортов. – Так что не стой в проходе. Освободи шкаф в маленькой комнате, мне вещи вешать некуда. Картон хрустнул. Под сумкой лежали двенадцать сложенных коробок, приготовленных с вечера под заказы. Сняла сумку, переставила к стене и только потом посмотрела на мужа. Стас стоял в дверях с двумя чемоданами на колёсиках и мешком, из которого торчал угол стёганого одеяла. Чемоданы были мамины, с синими ремнями, я помнила их ещё по нашей свадьбе. Смотрел он куда-то на вешалку, будто там висело что-то очень интересное. – Римма Викторовна, меня никто не спрашивал, – сказала я. – Стас, что происходит? – Лид, давай не в коридоре, – буркнул он. – Давай в коридоре. Ты вчера уехал в Судиславль помочь маме собрать вещи. Про то, что вещи поедут к нам, не было сказано ни слова. Свекровь сняла вязаный берет, сложила его вчетверо и положила на полочку для ключей, сдвинув мою связку к самому краю. Три

– Тима, скажи матери, чтобы подала соль, – сказал муж и не поднял глаз от тарелки. Я сидела от него в полуметре. Солонка стояла у моего локтя. Стол у нас на кухне такой, что локтями можно чокаться, и через этот стол взрослый мужчина только что обратился ко мне через пятнадцатилетнего сына. Тимофей перестал жевать и посмотрел сначала на меня, потом на отца. – Мам, – сказал он тихо. – Папа просит соль. – Я слышала, – ответила я и повернулась к мужу. – Костя, я здесь. Хочешь соль, попроси у меня. Он положил вилку, встал, обошёл стол, протянул руку мимо моего плеча, взял солонку и сел обратно. От рукава пахло бензином и вокзальным кофе. Шёл шестой день. – Тим, возьми тарелку к себе, пожалуйста, – сказала я. Сын ушёл сразу, как будто только этого и ждал. Дверь его комнаты закрылась очень аккуратно. – Будем разговаривать или дальше через ребёнка? – спросила я. – Он тебе не телефонная станция. Кричи на меня, ругайся, только открой рот. Константин посолил котлету. Съел её. Вымыл за

– Деньги на отделку будет держать Вадим. Тебе, Лида, к чужим деньгам подходить нельзя, мы это уже проходили. Свекровь сказала это на моей новой кухне, не разувшись. Поставила на коробку с посудой банку малосольных огурцов, будто печать на документ. За её спиной топтался младший сын с двумя спортивными сумками. – Какие деньги, Римма Степановна? – спросила я. – И почему Вадим с вещами? – Вадим