Радим Борисов

Я знаю, как называется каждое поле вокруг нашего села. Кроме меня, этого уже не знает никто. Мне семьдесят один год. Почти всю жизнь я пахал, сеял и убирал хлеб на этой земле, сначала на тракторе, потом на комбайне. Село наше в Липецкой области, небольшое, дворов сорок осталось, а было когда-то двести. Школа на дюжину учеников, магазин, клуб и остановка, куда утром и вечером приходит автобус из района. Полей вокруг села много. И у каждого с давних времён было своё имя, как у человека. Поле за старой церковью звали Поповой лощиной, потому что когда-то там была церковная земля. Длинный клин вдоль оврага звали Барским, там до революции была помещичья пашня. Дальнее поле за ручьём звали Журавлихой, потому что каждую весну там садились на отдых журавли, сотнями, и кричали так, что слышно было в селе. Ещё были Кобылий верх, Ключики, Сухая балка, Гнилой угол, Дуняшин луг и Красная горка. Всего я насчитал однажды тридцать два названия. Каждое я знал с детства. Отец мой знал их от своего отца

Муж потратил на телескоп сорок тысяч рублей. Это треть того, что мы три года откладывали на новые окна. За неделю до того Фрол прямо сказал мне, что хочет телескоп и возьмёт на него деньги из окон. Я ответила, что нет. А в пятницу вечером в дверь позвонил курьер и внёс в прихожую длинную коробку, похожую на футляр от контрабаса. Фрол вышел из комнаты, расписался в бумажке и стал разрезать скотч, сияя, как мальчишка. Таким я его видела, только когда он возвращался из дальнего рейса с подарками для детей. Я спросила, неужели всё-таки телескоп. Он кивнул. Я спросила, сколько стоит. Он назвал сумму. Я опустилась на пуфик в прихожей, потому что ноги меня не держали. Сорок тысяч. Это была треть наших окон. Старые деревянные рамы в нашей квартире в Энгельсе рассохлись так, что зимой я затыкала щели ватой и заклеивала полосками бумаги, как в молодости. Из спальни дуло. На кухне подоконник покрывался инеем изнутри. Мы с Фролом три года откладывали с каждой пенсии, по чуть-чуть, в жестяную кор

В семьдесят лет я купила себе куклу. Ту самую, которую мне не купили в шестьдесят третьем году. Сын, когда узнал, сначала засмеялся, потом рассердился, потом позвонил жене и при мне сказал ей в трубку, что у матери, кажется, старость началась. Невестка вздохнула так, что я услышала через весь телефон. Только муж мой, Кузьма, ничего не сказал. Он со мной полвека и давно уже ничему не удивляется. Выросла я в деревне под Великими Луками. Нас у мамы было шестеро, я предпоследняя. Отец работал в колхозе плотником, мама дояркой. Жили, как все тогда в деревне: картошка своя, молоко своё, а денег почти не водилось. Одежду мы донашивали друг за другом, обувь тоже. Игрушек у нас не было. Совсем. Братья строгали себе из деревяшек сабли и кораблики, а мы с сёстрами играли в тряпичных кукол, которых мама шила по вечерам из старых платков. Лицо рисовала химическим карандашом, глаза точками, рот чёрточкой. Волосы делала из льняной кудели. Мою куклу звали Маня, она была в платье из маминой старой ко

Весь подъезд проголосовал за то, чтобы спилить тополь, который посадил мой отец. Против была я одна. Тополь растёт у нас под окнами с шестьдесят второго года, с того лета, когда сдали наш дом. Обычная кирпичная пятиэтажка в Новокузнецке, каких по всей стране тысячи. Отец тогда работал на комбинате, в мартеновском цехе, и квартиру получил от завода. Человек он был немногословный, руки большие, обожжённые. Всю жизнь он сажал деревья. На субботниках у комбината, у школы, где я училась, на даче. Говорил, что сталь он плавит для государства, а деревья сажает для себя. В первый же выходной он принёс откуда-то прутик, воткнул его в землю у подъезда и полил из чайника. Мама смеялась, что из прутика ничего не выйдет. Мне было два года. Есть фотография: я в панамке сижу на корточках возле этого прутика и держу в руке чайник, больше меня самой. Теперь тополь выше нашего дома. Ствол такой, что его не обхватить вдвоём. Летом он закрывает пол-двора тенью, а в июне засыпает всё вокруг пухом, как сн

Прошлым декабрём я впервые в жизни надел ватную бороду. Жена смеялась до слёз, а сын почти весь декабрь со мной не разговаривал. Мне шестьдесят восемь. Почти тридцать лет я отработал под землёй, проходчиком на шахте под Кемеровом. Это значит, что я бурил, взрывал и крепил новые выработки, туда, где до меня никто не бывал. Работа тяжёлая, тёмная, но я её любил. Под землёй всё честно. Либо ты делаешь как надо, либо не выйдешь наверх. Я выходил всегда. И людей своих выводил. У меня за многолетнюю работу знак «Шахтёрская слава» всех степеней, висит в шкафу на парадном пиджаке, и сын Константин им очень гордится. Руки у меня, как у всех старых шахтёров, в синих точках. Это угольная пыль, которая попадала в ссадины и навсегда осталась под кожей. Голос громкий, гудящий, потому что под землёй, где грохочет техника, по-другому не докричишься. Марьяна, жена, всю жизнь говорит, что я всё время объявляю, как по громкой связи. Внуки, когда были маленькие, меня побаивались. Я этого не понимал и об

На свадьбе внука мою карточку поставили на самый дальний стол. У двери на кухню, куда официанты уносили грязные тарелки. Тагира я вырастила. Говорю как есть, без красивых слов. Когда ему исполнилось три года, моя дочь Гульнара с мужем Азатом уехали на Север, на вахту. Тогда так многие делали, на Урале работы было мало, а там платили хорошие деньги. Они ездили по месяцу через месяц, потом по два через один, потом и вовсе осели в Новом Уренгое на несколько лет. А Тагир остался у нас с Наилем в Челябинске, в нашей трёшке на Северо-Западе. Я тогда ещё работала. Контролёром в отделе технического контроля на тракторном заводе, на ЧТЗ. Проверяла детали, ставила клеймо. Работа сменная, первая, вторая, иногда и третья. Наиль крутил баранку на автобазе. Как мы управлялись с маленьким ребёнком, я сейчас сама не понимаю. Но управлялись. Садик, школа, кружки. В шесть лет Наиль отвёл его в хоккей, в детскую школу «Трактора», и с тех пор я вставала в пять утра, потому что тренировки начинались в по

Внучка нашла мою болгарскую подругу через тридцать пять лет. А я сначала отказалась ей позвонить и накричала на внучку за самоуправство. Подругу зовут Даниела. Мы с ней ни разу в жизни не виделись. Только писали друг другу письма. Почти двадцать лет подряд, с восьмого класса и до самого развала Союза. Началось всё в школе, в Йошкар-Оле. У нас был клуб интернациональной дружбы, тогда такие были почти в каждой школе. Учительница географии раздала нам адреса ребят из социалистических стран, кому из Польши, кому из ГДР, кому из Чехословакии. Мне досталась Болгария. Варна. Девочка моих лет, Даниела Петрова, улица с длинным названием, которое я выводила на конверте полчаса, сверяясь с бумажкой. Первое письмо я писала неделю. Черновик, переписать, снова черновик. Рассказывала про наш город, про Кокшагу, про то, что у нас зимой трещат морозы и мы ходим в валенках. Вложила открытку с видом на кремль. Отправила и забыла. А через месяц пришёл ответ. Плотный голубой конверт, весь в марках, с роз

Дочь требует, чтобы я сдала собаку в приют. Мне шестьдесят семь, у нас пятый этаж без лифта, а в псе сорок килограммов. Я понимаю, что дочь говорит разумные вещи. Я и сама их себе говорю каждое утро, когда пристёгиваю поводок. Но поводок всё равно пристёгиваю. Подруги, которым я рассказываю эту историю, спорят до хрипоты. Одни говорят, что дочь права и мне надо думать о себе. Мол, чужая старая собака меня не касается. Другие говорят, что права я. Я сама не знаю. Знаю только, что по-другому не могла. До пенсии я сидела в кабине мостового крана в прокатном цехе комбината. Сорок лет под самой крышей, над раскалёнными листами стали. Работа такая, что ошибаться нельзя: внизу люди. Привыкла я за эти годы отвечать за то, что у меня на крюке. И отказываться от того, что уже подняла, не умею. Пса зовут Граф, и ему девять лет. Это немецкая овчарка, рыжая с чёрным, с седой мордой и ушами, которые до сих пор стоят торчком, как у молодого. Девять лет он жил в нашем дворе, в соседнем подъезде, у П

Весной ледоход унёс наш подвесной мост через Ветлугу. Район пообещал новый через три года. Мы с мужиками построили его за лето. Я мостостроитель. Всю жизнь строил мосты, больше тридцати лет, в мостоотряде. На БАМе, в Сибири, на Урале, потом под Нижним. Железнодорожные, автомобильные, большие и малые. Жил в вагончиках, в общежитиях, в палатках. Владлена, моя жена, ездила со мной везде, пока сын не пошёл в школу. Потом ждала меня в городе, и я приезжал домой раз в месяц, на несколько дней, загорелый, с подарками и с рассказами. На пенсии мы с Владленой вернулись в мою деревню под Ветлугой. Дом от родителей остался крепкий, пятистенок, с садом и баней. Деревня у нас стоит на одном берегу, а дорога, магазин, автобус и вообще вся жизнь на другом. Между ними река. Летом тихая, тёмная, в омутах, весной широкая и быстрая. Через реку у нас с давних пор висел пешеходный мост. Подвесной, на тросах, с дощатым настилом, который качался под ногами, как палуба. Его построили ещё при колхозе, и все

Почти через сорок пять лет брака муж попросил у меня отдельную комнату. Попросил за завтраком, между кашей и чаем. Он так и сформулировал, ровным тоном, будто речь шла о новой полке в прихожей. Аэлита, мне нужна отдельная комната. Я займу Филиппову. Ты не возражаешь? Я не возражала. Я вообще ничего не смогла ответить. Сидела и мешала ложкой чай, в котором давно растаял сахар, и смотрела, как Юлиан намазывает масло на хлеб. Аккуратно, до самых краёв, как он делает всю жизнь. Он доел, поцеловал меня в макушку, как целует каждое утро, и пошёл переносить в Филиппову комнату свой стол. Мне шестьдесят семь, Юлиан чуть старше. Живём мы в Мурманске, на сопке, в просторной квартире с видом на залив. Сын Филипп давно живёт в Петербурге, его комната стояла пустая. Когда приезжала внучка Вероника, она спала там, а в остальное время там жили мои банки с вареньем из морошки и Юлиановы лоции. Я всю жизнь проработала синоптиком в гидрометцентре. Десятилетиями предсказывала погоду для моряков: ветер,