Свернуть поиск
Они здесь
(Почему вам иногда кажется, что в пустой квартире вы не одни?) Вы когда-нибудь стояли спиной к темному углу комнаты и чувствовали, как кто-то невидимый буквально впивается взглядом в ваш затылок? Мы привыкли отмахиваться от этого ощущения. Говорим себе: «Показалось», «Устал на работе», «Это просто сквозняк». Мы запираем входные двери на три замка, проверяем окна и спокойно ложимся спать, веря, что наше жилье — это наша крепость. Но что, если я скажу вам, что замки не помогают? Потому что они не ломаются внутрь. Они уже здесь. История из подъезда Всё началось месяц назад. Я живу в обычной «хрущевке», стены здесь тонкие, и звуки соседей становятся частью фона. Но однажды ночью, когда я сидел за компьютером, я услышал странный звук из вентиляции. Это было не стандартное эхо разговоров или плач ребенка. Это был звук шагов. Тяжелых, шаркающих шагов, которые раздавались не сверху или снизу, а внутри самой вентиляционной решетки. Я подошел к кухне, прислушался. Шаги прекратились. Но стоило м
Показать еще
Туман над озером.
В нашей деревне её называли просто — Марья. Она жила в доме на сваях, прямо над водой, и к ней не ходили даже рыбаки за благословением на улов. Говорили, что она не дышит, потому что её лёгкие полны речной воды. Но когда мой сын провалился под зимний лёд, я пошёл именно к ней. Она сказала, что вернёт его. Просто нужно кое-что принести. Кое-что лёгкое. Кое-что тёплое. И я принёс. Деревня Зимуха умирала от холода и безнадёжности. Топили чем попало, спивались, окна в домах смотрели в мир пустыми, затянутыми инеем глазницами. Я вернулся туда только чтобы закрыть дом после того, как тело Петьки так и не нашли. Озеро не отдаёт своих. После отпевания я остался — нужно было продать хозяйство. Но на третью ночь понял, что не могу уехать. Что-то держало. Не тоска. А звук. По ночам, сквозь вой вьюги, я слышал, как по льду кто-то катает деревянную лошадку. Скрип, стук. И тихий детский смех. Я просыпался в ледяном поту. В доме никого. Но на подоконнике в прихожей лежала мокрая еловая ветка. И пахло
Показать еще
Квартира №13, или Как я поселился с привидением-перфекционистом
Когда риелтор сказал, что квартира «с характером», я подумал — ну, кирпичные стены, может, лепнина. Оказалось, характер был у Эдуарда Вениаминовича. Он умер в этой трёшке в 1987 году от инфаркта, вызванного кривой полкой. Я понял это в первую же ночь. Проснулся в три часа от звука дрели. Включаю свет — никого. Но полка в ванной, которая вчера висела кривой на два градуса, теперь висела идеально ровно. Рядом лежала записка, написанная аккуратным почерком на запотевшем зеркале: «Уровень — не роскошь, а необходимость. Э.В.» — Спасибо, Эдуард Вениаминович, — пробормотал я и лёг обратно. Наутро мои носки были рассортированы по цвету. Я не сортирую носки. Я вообще не знал, что у меня есть семь оттенков серого. К концу первой недели я привык. Эдуард Вениаминович оказался не злым духом, а духом-занудой. Он не летал по потолку и не выл в полнолуние. Зато он: Я пытался вызвать экзорциста. Эдуард Вениаминович навёл на экзорциста такую тоску, что тот ушёл через пять минут, бормоча что-то про «аур
Показать еще
5 ВРАТ В БЕЗДНУ: Проклятые места Урала
Текст, который вы не должны читать вслух после заката... Урал — это не горы. Это шрам на теле Земли. Древний, кровоточащий шрам, сквозь который просачивается то, что должно было остаться в других мирах. Здесь время не течёт — оно застывает, как янтарь в смоле. Здесь камни помнят крики первых жертв, а ветер до сих пор шепчет имена тех, кто осмелился нарушить запрет. Вы хотите знать правду? Правда не хочет, чтобы её знали. Но если вы всё ещё читаете... слушайте. I. ГОРА, КОТОРАЯ ГОЛОДАЕТ Перевал Дятлова. Холатчахль. Они называют это «тайной». Но манси шепчут иное: гора голодна. Она не убивает — она питается. Февраль 1959 года. Девять душ. Палатка, разрезанная изнутри не ножами, а паникой. Тела без глаз и языков — потому что гора забрала самое ценное. Забрала, чтобы увидеть их страх и услышать их последние молитвы. Те, кто находил тела, молчали о главном: на коже погибших были не синяки. Это были отпечатки. Чьи-то огромные пальцы сжимали их, пока тепло не покинуло тела. А оранжевые сферы
Показать еще
МЕДОВЫЙ СПАС
Дорога к пасеке деда Евсея шла через лес, где деревья росли так густо, что дневной свет пробивался сквозь кроны лишь тонкими, болезненно-бледными лучами. Алексей, городской журналист, приехал сюда писать материал о традициях Медового спаса. Он представлял себе идиллическую картину: золотистые соты, улыбающегося старика-пасечника, запах липового цвета и тёплого воска. Но когда он увидел пасеку, что-то внутри него сжалось от необъяснимого холода. Ульи стояли неровно, будто их расставила пьяная рука. Дерево, из которого они были сколочены, почернело от времени и чего-то ещё — на поверхности проступали тёмные пятна, похожие на засохшую кровь. Воздух вокруг пасеки был тяжёлым, сладковатым, но в этой сладости чувствовалась гниль. Дед Евсей вышел из покосившейся избушки. Высокий, сутулый, с длинной седой бородой, в которую, казалось, вплелись сухие травинки и паутина. Его глаза были мутными, почти белёсыми, но когда он посмотрел на Алексея, тот почувствовал, что его видят насквозь. — Приехал
Показать еще
ДАР БЕЗЛИКОГО
Город дышал туманом и неоновым светом, не подозревая, что в его венах поселилась древняя, нечеловеческая тень. Пять человек. Пять совершенно разных жизней, которые никогда не пересеклись бы в этом мегаполисе, если бы не Одна Деталь. Им всем пришел один и тот же Подарок. И за ним пришел Он. Существо, которое позже в закрытых полицейских протоколах назовут «Аномалией», не имело имени. Это была тощая, неестественно высокая фигура, чей рост превышал три с половиной метра. Оно двигалось бесшумно, но его суставы издавали тихий хруст, напоминающий ломание сухих веток. Кожа цвета мокрого пепла обтягивала выпирающие кости. Лица не было — лишь гладкий, белый череп с вертикальными прорезями, из которых сочился холодный, фиолетовый свет. А его руки... Руки заканчивались кистями с пальцами длиной в полметра, увенчанными черными, изогнутыми когтями, похожими на ржавые серпы. Оно не просто убивало. Оно потрошило, раздирая человеческую плоть с такой легкостью, словно срывало кожуру с перезревшего фрук
Показать еще
Цена Одетты
Зеркала в репетиционном зале на шестом этаже не прощали ошибок. Они висели по всей стене, умножая бесконечность паркета, хлюпающие звуки канифоли и два силуэта — стареющего жилистого мужчины и девушки, чье тело казалось сотканным из натянутых струн. — Снова, — голос Валерия Аркадьевича был тихим, почти ласковым. В этом и был ужас. Он никогда не кричал. — Ты танцуешь Одетту, Кира. Девушку, чью душу разорвали на части. А я вижу перед собой здоровую, сытую, идеально выдрессированную кобылку. В твоих глазах нет боли. Кира стояла, тяжело дыша. Пот стекал по вискам, капая на ключицы. Ей было двадцать два, но в глазах Валерия она была глиной, из которой он лепил с пятнадцати лет. Он забрал ее из провинциального училища, поселил в своей квартире, контролировал каждый съеденный грамм, каждую минуту сна. Он был ее богом, ее отцом, ее палачом. — Я чувствую музыку, Валерий Аркадьевич, — прошептала она, боясь поднять глаза. — Я отдаю ей всё. — Ты отдаешь ей технику, — он подошел ближе. Пахло стары
Показать еще
50 герц
Виктор не считал себя убийцей. Он считал себя куратором. Его «золотым десятилетием» был возраст от двадцати до тридцати. Именно в этом промежутке, как он полагал, женщина достигала пика своей эстетики: в ней еще была девичья хрупкость, но уже читалась осознанная женская сила. Виктор обожал ломать эту силу. Не сразу. Сначала он ломал их разум. Он сидел в кресле напротив девушки, привязанной к тяжелому дубовому стулу. Ей было двадцать четыре. Идеальный возраст. В подвале пахло сыростью, медным привкусом страха и дорогим парфюмом, который она нанесла утром, не зная, что это утро станет последним. Виктор наклонился вперед. Свет единственной лампы выхватил его лицо: острые скулы, тяжелый взгляд и… улыбка. Он скалил зубы — широкая, дерзкая, почти мальчишеская ухмылка, которая совершенно не вязалась с ледяным спокойствием его глаз. — Ты плачешь, — тихо сказал он, и его улыбка стала еще шире, обнажая безупречно белые зубы. — Но слезы портят кожу. А я хочу, чтобы твой последний портрет был иде
Показать еще
Иллюзия зла
Я купил его на блошином рынке за сотню рублей. Старый монокль — латунная оправа, поцарапанное стекло, тонкая цепочка, пропахшая чужим потом и сыростью. Продавец — сухой старик с бельмом на левом глазу — не взял деньги сразу. Он долго смотрел на меня, потом прошептал: — Он показывает правду. Но правда, парень, не для всех. Кто не выдержит — останется там. Я посмеялся. Мало ли сумасшедших на барахолке. Дома, под дождём, который третьи сутки бил в окна, я протёр стекло и вставил монокль в правый глаз. Никаких проводов, никаких линз. Только холодный металл, впившийся в кожу. На внутренней стороне оправы, у самого стекла, я заметил гравировку: «Найди зло. Оно рядом». Комната осталась прежней: диван, торшер, кот на подоконнике. Но по краю зрения поплыла тонкая красная надпись, будто выжженная прямо на сетчатке. Я посмотрел на кота. Обычный. Толстый, ленивый. Посмотрел в окно — там, на балконе напротив, стоял сосед. Через монокль он был не человеком. Кожа висела клочьями, руки вытянулись до к
Показать еще
загрузка
Показать ещёДополнительная колонка
О группе
Мистика. Тайны. Истории. Здесь — то, что заставляет сердце биться чаще: легенды, загадки и необъяснимое. Подпишись, чтобы не пропустить самое загадочное.
Подпишись и поставь лайк.
Показать еще
Скрыть информацию
Фото из альбомов
Правая колонка