КОНТРАСТЫ ЭПОХ

Каждый Новый год Надя из «Иронии судьбы» поёт голосом Пугачёвой «Мне нравится, что вы больны не мной», и вся страна подпевает, не отрываясь от салата. Женщина, написавшая эти строки весной 1915 года, в августе 1941-го вывела на листке совсем другие слова: «В совет Литфонда. Прошу принять меня на работу в качестве судомойки в открывающуюся столовую Литфонда». Под заявлением стоит подпись: Марина Цветаева. Через пять дней её не стало. С тех пор о ней часто говорят одной фразой: не справилась с жизнью. По-моему, эта фраза несправедлива. Цветаева справлялась с такой ношей, которая придавила бы и троих, и честнее спросить иначе: сколько она вынесла и что оказалось последней каплей. Ответ лежит не в одном августе, а в двадцати годах до него. Тот романс написала счастливая двадцатидвухлетняя женщина. У неё был муж Сергей Эфрон, которого она полюбила с первого взгляда в Коктебеле, маленькая дочь Аля и дом в Борисоглебском переулке. Двумя годами раньше, в двадцать лет, она сочинила дерзкое обещ

— Я тебя прокляну, если ты через год не вернёшься. Эти слова генерал Николай Раевский выкрикнул в Петербурге в декабре 1826 года, подняв кулаки над головой собственной дочери. Княгиня Мария Волконская только что показала ему письмо государя: ей позволялось ехать в Сибирь к мужу-каторжнику, но без годовалого сына, «которого мне не позволяли взять собою». Отцу она ничего не ответила. Бросилась на кушетку и спрятала лицо в подушку. Так она вспоминала эту минуту через тридцать с лишним лет в «Записках», написанных по-французски для другого сына, родившегося уже в Сибири. Через год она не вернулась, и через пять тоже. Вопрос, который задавали ей родные, звучит и сегодня так же жёстко: как мать могла выбрать мужа, а не младенца? По-моему, начинать ответ надо не в Сибири, а в Киеве, где за два года до проклятия Раевский сам выдал её замуж. Свадьбу сыграли 11 января 1825 года. Жениха нашёл отец: князь Сергей Волконский, генерал-майор, прошедший войну с Наполеоном, был почти вдвое старше невест

Самого опасного пленника, которого казаки выдали московским стрельцам летом 1614 года на Медвежьем острове посреди Яика, пришлось нести на руках. Ему было три с половиной года, звали его Иваном, и новая династия Романовых боялась этого мальчика больше, чем всех казачьих сабель степи. Рядом с ним в струг спускали мать. Марине Мнишек было около двадцати шести лет, и восемь из них она называла себя русской царицей. На берегу стоял третий пленник, атаман Иван Заруцкий, последний мужчина, который ещё держал её знамя. Всех троих заковали. Мальчик, наверное, не понимал, почему мать не выпускает его из рук, а стрельцы не понимали, как держать ребёнка, за которым гнались через полцарства. Так эту сцену можно восстановить по донесениям воевод, хотя слов этого дня не записал никто. Слово для него в Москве нашли давно. Ещё в 1611 году патриарх Гермоген в грамоте заклинал не хотеть на царство «проклятого паньина Маринкина сына». Проклятым назвали младенца, которому не исполнилось и года. Как он им

— Или ты сейчас же придёшь жить ко мне, или между нами всё кончено. — Слава, я еду к тебе. Скажи адрес! Первую фразу Мстислав Ростропович сказал весной 1955 года, едва они вернулись из Праги в Москву. Вторую Галина Вишневская произнесла в трубку телефона, висевшего в коридоре квартиры, где она жила с мужем. Солистка Большого театра, двадцати восьми лет, уходила из дома с маленьким чемоданом к виолончелисту, которого по-настоящему узнала за несколько пражских дней. Сколько их было, спорят до сих пор: пишут то три, то четыре. Сама она в книге «Галина» посчитала так: «Только четыре дня мы в золотой Праге, а фактически мы уже муж и жена». Безумие это было или единственно верный шаг, показали следующие пятьдесят два года. Впрочем, впервые они увиделись раньше Праги. В апреле 1955 года в «Метрополе» давали приём для иностранных делегаций, и Вишневская пришла туда без мужа. За её стол подсел незнакомый молодой человек, и вдруг, как она вспоминала, «яблоко от него ко мне через весь стол катитс

Книгу, которую финский этнограф Сакари Пялси увидел зимой 1921 года в карельской избе, читали так часто, что листы её стали мягкими, как ношеное полотно, а поля пестрели пометками. На одной из фотографий сидела у прялки пятнадцатилетняя Тоарие из Ухты, дочь бедной семьи, первая красавица Беломорской Карелии, к которой когда-то сватались едва ли не все женихи округи. Хозяйкой избы, где берегли эту книгу, была она сама. Тоарие по-карельски значит Дарья. Снимок с ней обошёл Финляндию, через сто с лишним лет о ней ещё пели песни, а сама она осталась в своём краю, среди озёр и изб, где о Хельсинки знали понаслышке. Пялси застал её поседевшей, рядом был муж. Кого же выбрала девушка, которую хотели все, и принесла ли ей красота хоть что-нибудь, кроме сватов у ворот? Ответ Пялси записал в своей книге «По зимним дорогам Карелии», и он оказался совсем не таким, каким его ждёшь от истории о красавице. Летом 1894 года по Беломорской Карелии шёл с фотоаппаратом двадцатидевятилетний Инто Конрад Инха

Двенадцатилетнюю пленницу, которую во дворце назовут Турхан, около 1640 года привели не к султану, а к его матери. В Европе к тому времени больше ста лет печатали, что судьбу такой девочки решит шёлковый платок, брошенный рукой повелителя, и что ради этого платка наложницы готовы на всё. Девочку захватили крымские татары, и паша Кёр Сулейман поднёс её в подарок валиде Кёсем, самой влиятельной женщине империи. Новенькую, как всех, сперва осматривала кахья-кадын, распорядительница гарема. Поздние очевидцы писали, что при ней были трость и султанская печать. Её дело было понять, здорова ли девочка, сколько ей лет и к чему она годится. Расспрашивать её пока было бесполезно: по-турецки пленница, скорее всего, не знала ни слова. Кёсем оставила девочку при себе. Турецкий историк Чагатай Улуджай писал, что валиде растила её сама, чтобы как можно скорее преподнести сыну. Ловить платок Турхан не пришлось, и заслужить его было нечем. Всё, что случилось с ней потом, решали другие люди, и решали бе

В памятной книжке Варвары Петровны Тургеневой есть запись, сделанная её рукой: «1818 года 28 октября, в понедельник, родился сын Иван, ростом 12 вершков, в Орле, в своем доме, в 12 часов утра». Так точно, до вершка и до часа, мать записала будущего писателя, которого потом секла чуть не каждый день. А он через тридцать с лишним лет записал её саму: властной старой барыней из «Муму», по чьей воле утопили собачку немого дворника. Популярные пересказы укладывают её судьбу в одну строку: из нищенки в богатую. Нищенкой она не была никогда: девица из старого дворянского рода Лутовиновых, скорее Золушка, как назвал её биограф Анри Труайя. Но своего угла у неё долго не было, а были отчим, чужая воля и страх. А главный вопрос звучит иначе: неужели сын, которого она так любовно измерила, её не любил? Отец Варвары умер ещё до её рождения. Мать, рано овдовев, вышла за помещика Сомова, и девочка росла в его доме нелюбимой падчерицей. Варвара Житова, самый близкий к ней человек, писала потом: «Сомов

Весной 1762 года, если верить старому петербургскому преданию, над крышами столицы поднялось зарево, и император Пётр III поспешил на пожар. Пожары он, по тем же рассказам, не пропускал ни одного, а жене в тот день было нужно, чтобы его не было рядом: Екатерина рожала ребёнка, о котором муж не должен был знать. Горел, как рассказывали, дом её гардеробмейстера Василия Шкурина, и поджёг его сам хозяин. Император спросил уже в дверях: — Где горит? — У Шкурина, ваше величество, — ответили ему. Пока император распоряжался вёдрами и баграми, в Зимнем дворце, только что освящённом к Пасхе, родился мальчик. Его сразу вынесли из дворца и отдали тому же Шкурину. Документа об этом пожаре нет ни одного, рассказ появился много позже. Зато дата известна точно: 11 апреля 1762 года. Её назвала сама мать, но через девятнадцать лет и так, как говорят о посторонней женщине. Второго апреля 1781 года юноша из Сухопутного шляхетского корпуса получил собственноручное письмо императрицы. Оно начиналось сухо,

Девяносто четыре года отделяют утро, когда Петру I поднесли ключи от Дербента, от приезда Ермолова на Кавказ. Почти век русские полки стояли у самых гор и так и не вошли в них хозяевами, и, по-моему, разгадка видна уже в том августовском утре 1722 года. Наиб Имам Кули-бек встретил царя за версту от города, и, как записано в описании похода, «пал на колена и поднес Петру два серебряных ключа от городских ворот». Ключи лежали на деревянном подносе. Город сдался без выстрела, и казалось, что дальше всё пойдёт так же. Пётр вышел из Астрахани 18 июля с двадцатью двумя тысячами пехоты на 274 судах, конница шла берегом. Через шесть дней после Дербента военный совет решил поворачивать: провианта оставалось «только на месяц», суда с хлебом разбило штормом. В Дербенте оставили гарнизон, из него вырос Низовой корпус, который держал прикаспийские провинции тринадцать лет. Бои там случались, но главным противником оказался климат. Лихорадка Гиляна и сырые низины выкашивали батальоны тише и вернее л

«Ночь, тяжёлый сон. Не она». - Эти слова Лев Толстой занёс в дневник в первые дни после венчания с восемнадцатилетней Соней Берс, в сентябре 1862 года. Сегодня их пересказывают как приговор молодой жене, вынесенный наутро после первой брачной ночи. Но кто эта «не она», и что знала о ней сама Соня, которая до свадьбы успела прочитать все тетради жениха? Начать стоит с самой тетради, потому что она поправляет легенду с первой строки. Над записью Толстой поставил не одно число, а пять: «20, 21, 22, 23, 24». Дату 24 сентября публикаторы добавили в квадратных скобках, по догадке. И пишет он здесь не прозой, а короткими пометками, какие делает усталый путник в станционной книге: «В карете. Она всё знает и просто. В Бирюлёве. Её напуганность. Болезненное что-то. Ясная Поляна». Два слова «Не она» стоят в этой веренице последними, и с обеих сторон Толстой отделил их чертами, как отделяют то, что приснилось. Неделей раньше, 16 сентября, он сделал предложение и записал вечером о невесте: «Она как