Наш «СМЕРШ»

За три года в контрразведке лейтенант Павел Обнорский не застрелил ни одного немецкого шпиона и не расколол на допросе ни одного диверсанта. Его главным оружием был обычный чертежный циркуль, увеличительное стекло и две сотни школьных тетрадей, которые он возил с собой в окованном железом сундуке. Коллеги из дивизионного отдела СМЕРШ за глаза звали его «бумажной душой» и чудаком, пока в октябре сорок третьего этот чудак в одиночку не предотвратил катастрофу, способную сдать немцам ключевые плацдармы на Днепре. В СМЕРШ Обнорский попал прямиком со второго курса историко-филологического факультета. Из-за сильной близорукости в окопы его не взяли, но начальник отдела быстро понял: у парня был редкий, почти пугающий дар. Павел обладал абсолютной графической памятью и феноменальным чутьем на то, что сам он называл «биологией текста». Пока оперативники ловили подозрительных лиц на переправах и проверяли документы, Обнорский сутками сидел при свече, изучая… почерки. Он собирал заявления, похор

Лейтенант контрразведки «СМЕРШ» Степан Гордеев имел за плечами необычный для фронтовика опыт — до войны он работал инженером-картографом в геодезическом тресте. В тридцать девятом и сороковом годах он в составе большой топографической экспедиции занимался разметкой и детальным картированием новых западных рубежей. Степан два года пешком исследовал именно этот приграничный район, измерил здесь каждую высоту и лощину, поэтому отлично знал структуру местных почв и особенности рельефа. Осенью сорок четвертого года, когда наши войска вплотную подошли к границам Восточной Пруссии, эта мирная профессия внезапно стала его главным оружием. На одном из участков фронта, в полосе наступления стрелкового полка, начались странные и пугающие события. Накануне решающего штурма вражеских укреплений в нашем ближнем тылу стали бесследно исчезать связные. Офицеры с важными донесениями, мотоциклисты и даже целые патрули уходили по лесной дороге в сторону штаба корпуса и словно растворялись в воздухе. Ни зв

Когда немцы ворвались в дом, женщина спрятала под половицей не деньги и не драгоценности, а солдатский медальон. А потом спокойно вышла им навстречу и сказала: — Сынок, вы уж сапоги у порога вытрите. Полы только вчера мыла. Немецкий офицер посмотрел на неё с таким удивлением, словно впервые встретил человека, который не боялся его автомата. Он приказал солдатам обыскать дом, а сам остался у печи. На столе остывала картошка, в углу тикали ходики, за мутным окном кружил ноябрьский снег. Женщину звали Прасковья Ивановна. Ей было шестьдесят восемь лет, и всю жизнь она прожила в деревне Глухари, в нескольких километрах от большой дороги. Муж умер ещё до войны, а единственный сын, Михаил, ушёл на фронт в июне сорок первого. С тех пор от него не было ни одной весточки. Немцы заняли деревню в октябре. Несколько домов превратили в казармы, в сельсовете устроили комендатуру, а жителей заставили работать на немецких солдат. Прасковья Ивановна молчала, выполняла приказы и старалась не смотреть на

Солнце уже клонилось к закату, когда «Виллис» с потрёпанным брезентовым верхом, урча мотором, свернул с разбитой просёлочной дороги на едва заметную тропу. За рулём сидел Григорий — невысокий, жилистый парень с лицом, обветренным до тёмной корочки. Рядом, откинувшись на сиденье, майор из «Смерша» хмуро смотрел в карту, постукивая пальцем по сгибу. — Тут должен быть поворот, — буркнул майор, не поднимая глаз. — Ещё километр, и выйдем к штабу полка. Григорий молча кивнул. Он давно привык не спорить. Майор был из тех, кто не любит лишних слов, а Григорий — из тех, кто вообще не любил говорить, если можно было просто сделать. За два месяца, что он возил этого майора, они почти не разговаривали по душам — только по делу: «налево», «тише», «держи правее». Но в этом молчании была своя надёжность, как в крепкой оси, что держит колесо. Тропа становилась всё уже, кусты цеплялись за крылья, и Григорий чувствовал, как внутри что-то сжимается. Не страх — скорее предчувствие, будто воздух стал гуще

Двадцатидвухлетний лейтенант, с которого наспех состряпанный трибунал еще не успел сорвать измятые суконные петлицы, с глухим, колючим отвращением косился в угол товарного вагона. Там, тяжело отдуваясь, устраивался бывший интендант второго ранга Заболотный. Колю Кравцова, который с раннего детства буквально бредил спортом, изнурял себя брусьями и бегом до кровавого пота, этот пузатый, неповоротливый мужик раздражал до зубовного скрежета. Интендант казался ему верхом человеческой неказистости: неповоротливый, обрюзгший, с вечной испариной на лбу, он умудрялся делать не вовремя абсолютно всё. В прежней, мирной жизни Колька бы на такого толстяка даже взгляда не уронил, прошел бы мимо, как мимо пустого места. Но сейчас, в запертом изнутри теплушке-вагоне, который на бешеной скорости нес партию штрафников к полыхающей Волге, чужая расторопность и секундная заминка могли обойтись слишком дорого. На передовой из-за таких увальней гибли целые подразделения. Именно поэтому Кравцов, недолго дум

За ленинградским окном нехотя пробивался серый, унылый рассвет. Солнце даже не думало показываться — вместо него небо затянули тяжелые хмурые тучи, наводившие на маленькую Эсту еще большую тоску. Девочка лениво потянулась в постели и поднялась. С самого утра в промерзшей квартире кроме нее не было ни души, но четырехлетний ребенок давно разучился бояться темноты и одиночества. Отец спозаранку умчался по служебным делам, а мама ушла на пункт выдачи. Уходя, она по привычке оставила на кухонном столе тарелку, заботливо прикрыв ее чистой белоснежной салфеткой. Эста прекрасно знала: под ней дожидается ее пайка — кусок хлеба и две вареные картофелины. Девочка налила в кружку теплого кипятка и принялась за свой нехитрый завтрак. Вдруг с улицы донесся знакомый, нарастающий и какой-то мерзкий завывающий звук. Страха он уже не вызывал — скорее, сильное раздражение, уж больно больно эта сирена била по маленьким детским ушам. «Опять бомбят», — равнодушно подумала малышка. Воздушная тревога выла в

Осенняя распутица сорок третьего года под Смоленском вязла в колесах грузовиков, хлестала по лицу ледяной моросью и превращала фронтовые дороги в непролазную грязь. В деревянной избе, где временно разместился отдел контрразведки СМЕРШ тридцать третьей армии, пахло сырыми шинелями, махоркой и едким дымом печи-буржуйки. Майор Егор Павлович Багров сидел за широким столом из необработанных досок, тускло освещённым керосиновой лампой, и устало трёл воспалённые глаза. На столе перед ним лежала папка с грифом особой важности. В ней содержалось агентурное донесение: в полосе наступления нашего фронта действует высококлассный немецкий агент с позывным «Арлекин». Этот диверсант был настоящим призраком. За последние полгода он трижды менял легенду, легко проникал через линию фронта и добывал стратегические сведения аккурат перед нашими крупными операциями. Никто не знал его в лицо. По данным особых отделов, им мог быть кто угодно: от бывалого фронтового офицера до застенчивого военного врача. Еди

Сырая шинель липла к плечам, а от мокрого земляного пола землянки тянуло гнилым холодом. Алешка забился в самый темный угол, поджав колени к груди. Он пытался дышать ровно, но грудная клетка ходила ходуном. Внутри все сжималось в ледяной, тугой комок, который мешал сглотнуть слюну. Завтра утренний бой. Первый в его жизни настоящий бой. Алешке исполнилось восемнадцать лет прошлым летом. Еще недавно он бегал на речку в родной деревне под Костромой, гонял голубей, помогал отцу в кузнице и переживал только о том, успеют ли собрать сено до первого сильного дождя. А теперь он сидел в узком блиндаже на самом переднем крае, в трехстах метрах от вражеских окопов, и чувствовал себя самым последним лиходеем и трусом на всем белом свете. Ему было стыдно. Ужасно, жгуче стыдно. Ведь в газетах, которые иногда привозил в роту политрук, писали совсем другое. Там герои с легкими улыбками на лицах бросались под танки, поднимались в атаку с гордо поднятой головой и знать не знали, что такое сомнение или с

На передовой о Марусе говорили просто: «А, это та, что кашу варит». И правда — что ещё скажешь? Невысокая, крепкая, с повязанной платком головой и руками, привыкшими к горячим ручкам котлов. Каждый день одно и то же: разжечь огонь под полевой кухней, помешать кашу, разлить по котелкам, собрать пустые, вымыть, снова всё по кругу. Бойцы улыбались ей, благодарили, но всерьёз не думали, что от Маруси зависит что-то большее, чем сытый желудок. А она и не стремилась быть в центре внимания. Ей хватало того, что после раздачи бойцы уходили на позиции чуть спокойнее, будто тяжесть с плеч немного спала. «Сытый солдат — злой солдат, — повторяла Маруся слова старшины. — А злой — значит, не сломается». До войны Маруся работала в столовой при заводе. Кормила рабочих — борщ, кашу, компот. Обычная работа, без героики. Когда началась война, она записалась поварихой в полевую кухню. На вопрос, почему не в госпиталь или на склад, ответила коротко: «Кормить умею. Кормить и воевать — не одно и то же, но бе

После того как застава перестала отвечать, Платонов еще несколько дней не мог заставить себя думать о ней как о месте, которого больше нет. В памяти всё оставалось по-прежнему: низкий домик, оружейная комната, двор, где утром собирались пограничники. Только теперь застава была где-то позади, на территории, которую уже заняли немцы, а он сам вместе с Мельником и Кузнецовым уходил всё дальше на восток. Их было трое. Из нескольких десятков человек, которые держали оборону в первые дни войны, остались только они. Платонов не знал, кто еще мог выжить. Не знал даже, удалось ли кому-нибудь из соседних подразделений отойти к своим. Сначала они пытались двигаться организованно. Искали дороги, прислушивались к редким выстрелам, старались понять, где проходят немецкие части и куда отступают советские. Но очень скоро стало ясно, что прежних ориентиров больше нет. Связь с командованием оборвалась, боеприпасов становилось всё меньше, а помощь так и не пришла. Потом они просто пошли на восток. Карта