Свернуть поиск
Я нанялась компаньонкой к барыне, которая каждый вечер накрывала стол на двоих и ждала гостя. Через месяц он пришёл
Объявление в «Губернских ведомостях» было короткое: «Требуется компаньонка к пожилой даме. Девица или вдова, благородного происхождения, тихого нрава, умеющая читать вслух по-русски и по-французски. Жалованье сто двадцать рублей в год на всём готовом. Обращаться в усадьбу Сосновый Лог, к госпоже Подгорецкой». Мне было двадцать восемь лет. Звали меня Надежда Павловна Брусенцова. Отец мой, отставной штабс-капитан, жил на пенсию в уездном городе с моей мачехой и тремя её детьми, и я в этом доме была лишней. Два года я давала уроки, год жила гувернанткой у купца, пока купчиха не решила, что я слишком часто попадаюсь на глаза её мужу. Сто двадцать рублей на всём готовом показались мне богатством. Я написала. Через неделю пришёл ответ, в три строчки, крупным старомодным почерком: «Приезжайте. Лошадей вышлю к почтовой станции в четверг. У. Подгорецкая». От станции ехали четыре часа, сорок вёрст, по лесной дороге. Кучер, старый, глухой, за всю дорогу не сказал ни слова. Только когда показалась
Показать еще
Соседка-вестовщица: кто разносил новости по уезду и почему её боялись, но звали в каждый дом
В усадьбе, затерянной между лесами и полями, где почта приходит раз в неделю, а до губернского города два дня езды, главное событие — приезд гостя. И самый желанный гость — не богатый сосед и не важный чиновник. А маленькая говорливая старушка в старомодном чепце, которая въезжает во двор на дребезжащей бричке и ещё с подножки кричит: — Матушка, вы не поверите, что я вам привезла! Привезла она, конечно, не гостинцы. Она привезла новости. В каждом уезде XIX века была такая дама. Иногда не одна. Обычно это была небогатая помещица, вдова или старая дева, с маленьким имением и большим кругом знакомых. Дома ей было скучно, дел немного, а родни и соседей — на сорок вёрст вокруг. Она ездила по гостям. Из одной усадьбы в другую, от обеда к ужину, неделями не возвращаясь домой. Везде её принимали, везде угощали, везде оставляли ночевать. А она в благодарность рассказывала. Таких женщин называли вестовщицами. Слово было не ругательное, скорее насмешливо-ласковое. В нём слышалось и снисхождение,
Показать еще
Я осталась без денег на ярмарке в чужом городе и нанялась к пряничнику. Через неделю поняла, что это он когда-то разорил моего отца
В Тулу я приехала на Рождественскую ярмарку с тремя десятками вышитых полотенец и шестью рублями в кошельке. Полотенца вышивала всю осень, по вечерам, после того как отец засыпал. В нашем Алексине такие брали по сорок копеек, а в Туле, говорили, дают и по рублю. Кошелёк у меня вытащили в первый же день, в толчее у гостиного двора. Я даже не почувствовала. Просто сунула руку в карман, а там — пусто. Полотенца остались, но их никто не брал: на ярмарку привезли целые возы вышивки из Белёва и Калуги, и мои рядом с ними выглядели бедно. К вечеру второго дня я сидела на ступеньках церкви с узлом на коленях и не знала, где ночевать. Мне было двадцать четыре года, звали меня Глафира Тесёмкина, и я впервые в жизни была совсем одна в чужом городе. Меня окликнул мальчишка в белом фартуке. — Барышня, хозяин спрашивает: грамотная? — Грамотная. — Счёт знаете? — Знаю. — Пойдёмте. Хозяину нужна, кто за прилавком постоит. Приказчик его к матери в деревню уехал. Хозяином оказался Савватий Кондратьевич Ж
Показать еще
Зинаида Волконская: княгиня, в чьём московском салоне читали стихи Пушкин и Мицкевич
Москва, зимний вечер середины 1820-х годов. На Тверской у большого дома с колоннами стоят сани и кареты. В окнах второго этажа горят свечи, оттуда доносится музыка. В гостиной, среди античных статуй и итальянских картин, собираются люди, имена которых через полвека будут в каждом школьном учебнике. Поэты, музыканты, историки, молодые философы. Читают новые стихи, спорят о судьбах России, слушают пение. А в центре этого круга — женщина в белом платье с низким голосом и удивительно живыми глазами. Хозяйка, которую гости между собой называли «Северной Коринной». Зинаида Александровна родилась в 1789 году в Турине, где её отец, князь Белосельский-Белозерский, служил русским посланником. Отец был человеком утончённым: писал стихи по-французски, переписывался с Вольтером, собирал картины. Дочь он воспитывал по-своему: языки, музыка, живопись, история, философия. Говорят, к пятнадцати годам она свободно говорила на нескольких языках и пела так, что её слушали профессиональные певцы. В 1810 го
Показать еще
Ассигнации и серебро: почему в XIX веке рубль стоил по-разному и как на этом наживались в лавке
Барыня приезжает в московскую лавку за шёлком на платье. Приказчик развёртывает штуку материи, называет цену: восемнадцать рублей аршин. Барыня ахает. Приказчик кланяется и уточняет: «На ассигнации-с. На серебро — пять с полтиной». Барыня достаёт из ридикюля серебряные монеты, отсчитывает, получает сдачу бумажками. Дома, пересчитав, с досадой понимает, что её обсчитали. Но как именно — не может разобраться. Это была обычная история для первой половины XIX века. Рубль тогда был не один. Их было два, и стоили они совсем по-разному. Первые бумажные деньги в России появились при Екатерине II, в 1769 году. Их назвали ассигнациями. Казне нужны были деньги на войну, а серебра и меди не хватало. Медные деньги к тому же были тяжёлые: сто рублей медью весили больше шести пудов и возились на телеге. Сначала всё шло хорошо. Ассигнацию в любой момент можно было обменять на монету, и люди охотно брали лёгкие бумажки. Но казна быстро сообразила, что печатать бумагу проще, чем добывать серебро. Ассигн
Показать еще
Стирка в XIX веке: щёлок, валёк, рубель и полоскание в проруби — как прачки отстирывали барское бельё
В январе, на рассвете, когда мороз стоял за двадцать градусов, от барского дома к реке тянулась вереница женщин. Они несли на коромыслах корзины с мокрым бельём, от которого шёл пар. На льду, у широкой проруби, обнесённой ёлками от ветра, прачки становились на колени на соломенные подстилки, опускали в чёрную воду простыни и полоскали их голыми руками. Руки краснели, потом синели, потом переставали чувствовать. Прачки дышали на них, совали под мышки и снова опускали в прорубь. Барыня в это время пила кофе в постели. О том, как её простыни становятся белыми, она почти не думала. В богатом доме бельё не стирали понемногу, как сейчас. Его копили. Белья было много: в приданом невесты лежали дюжины простынь, наволочек, рубашек, полотенец, скатертей. Грязное складывали в особые корзины и сундуки, и раз в месяц, а в иных домах раз в несколько месяцев, устраивали большую стирку. Большая стирка была событием на неделю. Нанимали дополнительных прачек из деревни. Топили баню или прачечную. Носили
Показать еще
Бочки в погребе: как усадьба солила на зиму огурцы, грибы и капусту и почему засолку начинали только после Воздвиженья
В конце сентября по утрам в барском дворе стоял стук. Это рубили капусту. В длинных деревянных корытах, сечками, в шесть рук, с раннего утра до сумерек. Бабы пели, девки смеялись, ребятишки таскали кочерыжки и грызли их, как яблоки. Пахло мокрыми листьями, укропом и холодом. На крыльце стояла барыня в тёплой шали и считала кочаны. Зима в России начиналась не с первого снега, а с этого стука. Пока он не отзвучал, хозяйка не могла спать спокойно: в погребе должно было стоять столько бочек, чтобы хватило на полгода — и господам, и дворне, и нежданным гостям. Капусту по старинному обычаю начинали солить после Воздвиженья, то есть с конца сентября по нынешнему счёту. Говорили даже: «На Воздвиженье капусту рубить пора». Дни после праздника звали «капустницами»: девушки собирались по дворам рубить капусту вместе, и это было почти как посиделки. За обычаем стоял простой расчёт. К этому времени кочаны набирали сок и плотность, а первые лёгкие заморозки делали лист слаще. И главное — начинались
Показать еще
На торгах разорённого имения я купила за бесценок старый рояль. Внутри был спрятан дневник прежней хозяйки — и в нём описывалась я
Торги в Ольховке назначили на последнее воскресенье июня. Объявление напечатали в губернских ведомостях мелким шрифтом, между продажей мельницы и розыском беглой коровы: «Продаётся с публичного торга движимое имущество помещицы Е. А. Кромвальд за долги Дворянскому банку. Мебель, посуда, книги, музыкальные инструменты». Последние два слова я прочла трижды. Мне было тридцать два года. Я давала уроки музыки купеческим дочерям нашего уездного города, по сорок копеек за час, и восьмой год копила на собственный инструмент. Своего у меня не было никогда. Я училась на чужих: в доме благодетельницы, о которой расскажу позже, в гимназии, у учеников. Дома у меня стояло только старое пианино с западающими клавишами, которое мне отдала даром вдова протопопа, потому что оно занимало место. В кошельке у меня было сорок семь рублей. Я взяла их все и наняла извозчика на целый день. Я никогда не бывала в Ольховке, хотя от города до неё было всего двенадцать вёрст. Это было старое имение на высоком берег
Показать еще
Модистка: почему барыни доверяли своей портнихе больше, чем подругам
В три часа пополудни на Кузнецком мосту было не протолкнуться. Кареты стояли в два ряда, лакеи перебегали улицу с картонками, а в дверях модного магазина, под вывеской с французскими буквами, то и дело звякал колокольчик. Внутри, в комнате с зеркалами и плотными портьерами, стояла на табурете молодая дама в одной сорочке и корсете. Вокруг неё на коленях ползала модистка с булавками во рту. — Мадам, тут на два пальца уже, — говорила модистка, не вынимая булавок. — Опять ужинали после бала? Дама краснела и смеялась. С мужем она так не разговаривала. С матерью тоже. А эта женщина с булавками знала о ней больше, чем кто-либо на свете. Модистками в XIX веке называли мастериц, которые шили дамские платья, шляпки и уборы. Лучшие были француженки. Они приезжали в Россию с конца XVIII века, особенно много — после наполеоновских войн, и держали модные магазины в Москве и Петербурге. Кузнецкий мост в Москве, Невский и Морская в Петербурге были улицами модисток. Грибоедов, высмеивая московскую стр
Показать еще
Я вышивала гербы на чужом приданом. Однажды мне принесли заказ с гербом моего собственного рода
Мастерская Агнии Карповны Пузановой помещалась в Сивцевом Вражке, в двух комнатах окнами во двор. Нас было шесть вышивальщиц. Мы сидели вдоль окон с утра до сумерек и шили метки, вензеля и гербы на чужое приданое: салфетки, скатерти, простыни, наволочки. Московские невесты из хороших семей выходили замуж с дюжинами дюжин белья, и на каждой вещи должен был стоять родовой знак. Я была лучшей по гербам. Это говорю не из гордости, так считала сама Агния Карповна. Гладью, белым по белому, я могла вывести и львиную гриву, и перья на шлеме, и мелкий девиз на ленте так, что буквы читались с аршина. Учила меня мать. Она была дочерью золотошвейки и до замужества шила ризы в монастырской мастерской. А отец мой, Павел Аристархович, служил писцом в казённой палате в Твери и гербов не любил. Хотя один носил на пальце: старое серебряное кольцо с печаткой, на которой цапля держала в клюве ключ. — Что это? — спрашивала я маленькой. — Ничего, — отвечал отец. — Память. Больше я от него ничего не добилась
Показать еще
загрузка
Показать ещёПравая колонка