Рассказы Андрея. Ликбез.

В три часа ночи Андрей Савельев стоял над каталкой в приёмном покое и считал пульс человека, у которого не было имени. — Сто двадцать восемь. Давление? — Восемьдесят на сорок, — сказала Галя, не отрывая глаз от тонометра. — Падает. Старика привезли с вокзала. Куртка на нём была чужая, на 2 размера больше, ботинки без шнурков. От него пахло так, что фельдшер скорой, молодой парень, сдал его и отошёл к окну курить, хотя курить в приёмном было нельзя 15 лет. 🎧 Хотите не читать, а послушать эту и другие истории? Полная аудиоверсия уже на RUTUBE → — Документов нет, полиса нет, — доложила дежурная из регистратуры, Валентина Сергеевна, держась на расстоянии. — Андрей Николаевич, я обязана сообщить главврачу. Он велел по таким случаям звонить лично. — В три ночи? — Он велел. Андрей надавил на живот. Доска. Старик застонал, не открывая глаз. — Перфорация. Перитонит, скорее всего, уже часов двенадцать. Готовим операционную. Галя, меропенем, 2 грамма, сразу. Галя не двинулась. — Меропенема нет.

— Карточку не берите. Она мамина. То есть моя. Пальцы у девочки не разжимались — не потому, что она упрямилась, а потому, что они просто не слушались. Варвара Кислицына держала эту ладошку в своих и чувствовала, как бумага внутри кулачка размокла, сделалась мягкой, как тряпочка. 🎧 Хотите не читать, а послушать эту и другие истории? Полная аудиоверсия уже на RUTUBE → — Я и не беру. Я грею. Видишь, вот так, между моими. Батарея горячая, сразу нельзя, обожжёшься. Девочка сидела на стуле у радиатора, закутанная в плед с поста медсестёр, и смотрела не на Варвару, а мимо — на дверь процедурной, будто за ней вот-вот кто-то должен был появиться. Пальтишко с неё сняли, мокрое, тонкое, с оторванной пуговицей, и оно лежало на подоконнике, с него на линолеум натекла лужица. Колготки Варвара тоже стянула — ступни были белые, с синеватыми ногтями. — Как тебя зовут? — Настенька. — А фамилия? Пауза. Девочка перевела взгляд на свой кулак. — Бубенцова. — Настенька Бубенцова, 5 лет, — повторила Варвара

Диктофон лежал под креслом для посетителей, у самой ножки, и красная точка на его боку мигала так тихо и ровно, что Нина сначала приняла её за отражение монитора. Она как раз закончила с полом. В палате 7 пол был не линолеум, а что-то дорогое, под дерево, его нельзя было мыть мокрым, только протирать, и Нина всегда делала это в последнюю очередь, когда уходила из-под ног сестёр. Пациент в седьмой не мешал никому. Он лежал уже 9 дней, молодой, с трубкой во рту, с забинтованной головой, и аппарат дышал за него с таким звуком, будто кто-то медленно открывает и закрывает старый чемодан. 🎧 Хотите не читать, а послушать эту и другие истории? Полная аудиоверсия уже на RUTUBE → Нина подняла диктофон. Маленький, чёрный, не больше зажигалки. Индикатор горел. Значит, пишет. Она посмотрела на кровать, на парня с закрытыми глазами, на ту родинку за правым ухом, которую заметила ещё в первый день, когда поправляла подушку, — коричневую, размером с чечевицу, — и подумала, что надо отнести находку н

Конвоир шёл в полушаге слева и держал Андрея за локоть не крепко, а так, по привычке, как держат человека, который за 3 дня в больнице ни разу не дёрнулся. Рукав тюремной куртки был разрезан до плеча, под ним белел свежий бинт, и Андрей старался не задевать стену. Перевязочная находилась в конце коридора, за стеклянной перегородкой с надписью «Детское неврологическое отделение. Вход по пропускам». Дверь третьей палаты стояла открытой. У окна, спиной к кровати, сидела в инвалидной коляске девочка. Ноги её были укрыты тонким казённым одеялом, на коленях лежал серый тряпичный заяц с одним ухом короче другого. Это ухо Андрей пришивал сам, в кухне, год назад, под ворчание о том, что нитки нужно брать покрепче. 🎧 Хотите не читать, а послушать эту и другие истории? Полная аудиоверсия уже на RUTUBE → Он остановился. — Соколов, двигаемся, — сказал конвоир. — Не стоим. Андрей не ответил. Он смотрел на затылок девочки, на две неровные косички, которые кто-то заплёл не так, как заплетал он — сли

— Давление восемьдесят на сорок, падает, — сказал анестезиолог Гурко, не поднимая глаз от монитора. — Руслан Викторович, решайте. Чернолуцкий стоял у стола, держа снимок на вытянутой руке, как держат что-то неприятно пахнущее. Женщина под простынёй была большая, тяжёлая, со ссадиной через всю щёку и грязью в волосах. Её привезли с ворот — сбила машина, когда переходила подъездную дорогу. Она ещё дышала сама и смотрела в потолок мутными от промедола глазами. 🎧 Хотите не читать, а послушать эту и другие истории? Полная аудиоверсия уже на RUTUBE → — Селезёнка в клочья, печень под вопросом, таз сомнительный, — перечислял Чернолуцкий. — Весу в ней килограммов сто двадцать. Я до её живота два часа копать буду, а она умрёт на этапе доступа. — Он опустил снимок. — Эту тушу спасать — только время терять. Пациентка медленно повернула голову в его сторону. Губы у неё шевельнулись, но слов не вышло. — Семён Аркадьевич, вводите, — сказал Гурко сам себе и повернул тумблер. — Она не должна это слыш

Анна разгладила складку на одеяле — от Вариного колена до самого края кровати — и провела ладонью ещё раз, хотя складки уже не было. За жалюзи гудел полдень, пластины чуть вздрагивали от кондиционера, и в этом ровном гуле тонул любой шорох. Дверь за спиной закрылась без щелчка. Доктор Селим умел так: входить и выходить, оставляя после себя только запах больничного спирта и влажный отпечаток на латунной ручке. 🎧 Хотите не читать, а послушать эту историю? Полная аудиоверсия уже на RUTUBE → — Он сказал, что хорошо? — спросила Варя, не поворачивая головы. — Он сказал, что стабильно. — Стабильно — это когда ничего не меняется. Анна присела на край кровати. Дочь лежала так же, как лежала вчера и позавчера: руки поверх одеяла, пальцы чуть согнуты, будто держат невидимый карандаш. 9 лет. Год назад эти пальцы рисовали на стене отеля цветным мелом, и Керем смеялся, запрещал горничным смывать. — Хочешь, открою жалюзи? — Нет. От света голова болит. Анна коснулась её лба. Прохладный. Всегда прохл

— Галина Петровна? Это Левашов, главный врач роддома. Приезжайте, пожалуйста. Одна. — Что с Алёной? — С дочерью всё хорошо. Она после операции, в сознании, давление держим. Но ребёнка вы должны увидеть раньше мужа дочери. — Что значит «раньше»? Что с девочкой? Андрей Михайлович, вы мне скажите сейчас, я же до вас не доеду, я… — Доедете. Я вас встречу у приёмного. Это не телефонный разговор, поверьте мне. Вы ничего не выиграете, если я начну объяснять по телефону, и много потеряете, если по дороге будете думать не о том. 🎧 Хотите не читать, а послушать эту и другие истории? Полная аудиоверсия уже на RUTUBE → — Она жива? — Жива. Кричит. Вес 3 200. Жду вас. Он положил трубку. Галина постояла с телефоном у щеки, потом вытащила из шкафа первое пальто, не то, что собиралась надеть на выписку, а старое, рабочее, и только в такси заметила, что на ногах у неё домашние туфли. Левашов действительно ждал внизу. Высокий, худой, в халате поверх свитера, с лицом человека, который не спал ночь и не

Курсор мигал на строке «Хлудов А. Г., 41 год, протезирование аортального клапана, квота ВМП № 0417». Строкой ниже — «Розенталь Ф. И., 79 лет». Одна клетка. Одна кнопка «переместить вверх». Пальцы Гоши Быстрова висели над клавиатурой и не касались её уже 4 минуты — он сам видел это по часам в углу экрана, где цифры менялись, а всё остальное стояло. 🎧 Хотите не читать, а послушать эту историю? Полная аудиоверсия уже на RUTUBE → Монитор отбрасывал на стол ординаторской синеватый свет, в котором его руки выглядели чужими, как на снимке. В коридоре за дверью гудел холодильник с препаратами. Где-то капала вода. Больше в отделении не было ни одного звука. Дверь открылась без стука. Лия Шварцман вошла, держа в руках планшет с результатами газов крови, и остановилась, глядя не на него, а на экран. — Ты всё ещё здесь, — сказала она. — Я всё ещё здесь. — Сатурация у неё 84. На кислороде. Она просила передать, что если мы будем ждать до понедельника, то в понедельник можно будет не торопиться. Г

— Кости целы. А вот это не от качелей. Матвей Горлинский держал снимок против лампы, но смотрел не на него, а на меня. Снимок был чистый: рёбра как рёбра, серые дуги на чёрном, ни одной трещины. Я уже успела выдохнуть, пока он не сказал второе предложение. — Что — вот это? 🎧 Хотите не читать, а послушать эту и другие истории? Полная аудиоверсия уже на RUTUBE → — Снимок тут ни при чём. Снимок я вам показываю, чтобы вы успокоились насчёт переломов. А вот когда медсестра раздевала мальчика перед аппаратом, она позвала меня. — Он положил плёнку на стол и аккуратно сложил руки, как складывают, когда готовятся сказать неприятное. — Ника Андреевна, у вашего сына на рёбрах с обеих сторон старые синяки. Жёлтые, зеленоватые, разного возраста. Мелкие, парные. Так не падают. Так сдавливают пальцами. Савва сидел за ширмой и болтал ногами. Я слышала, как подошвы кроссовок задевают металлическую ножку кушетки — тук, тук. — Он катался на качелях, упал. Он сам сказал. — Он сказал это очень быстро. —

Тот день Макар Остромирский потом долго раскладывал на части, как хирург раскладывает инструменты перед операцией, — и каждый раз убеждался, что инструменты были не его, а чужие, и операцию проводили над ним. Утром он ещё был фельдшером скорой с 14 годами стажа, с хорошей репутацией и квартирой на Юго-Западе, где пахло кофе и лавандовым мылом Инессы. К обеду он стоял в кабинете заведующего, и на столе лежала папка — тонкая, серая, с приклеенной бумажкой «Остромирский М. В., 38 лет». В папке было написано, что он, Макар, на вызове 11 ноября нарушил протокол, ввёл пациенту неверную дозу, и пациент скончался. Пациент действительно скончался — от обширного инфаркта, у которого не было шансов с самого начала. Макар помнил этого человека, помнил, как держал ему руку в машине. Но доза в карте вызова была исправлена чужим почерком, а подпись под исправлением стояла его. 🎧 Хотите не читать, а послушать эту историю? Полная аудиоверсия уже на RUTUBE → — Я этого не писал, — сказал он. — Эксперти