Вита Ларина | Игра в жизнь

Гнедко шёл крупной, тяжёлой рысью. От его широкой спины валил пар, оседая на сбруе колючей белой солью. Полозья розвальней уже не повизгивали, а сухо шелестели по накатанному тракту, сбивая ледяные шишки на ухабах. Позади, у самого шлагбаума, милицейский «газик» затормозил так резко, что машину развернуло поперёк дороги. До Марфы и Паши донёсся сухой треск автомобильного выхлопа, а следом – далёкий, сорванный крик. Паша привстала в соломе, прижимая Алёшку к груди. Возле полосатой будки капитан Савельев стоял прямо посреди проезжей части, не уступая дороги машине. Из распахнутой дверцы «газика» выскочил лейтенант Сидоров, замахал руками в кожаных перчатках, тыча пальцем в сторону уходящих розвальней. Часовой с карабином наперевес шагнул вперёд, преграждая машине путь опущенным шлагбаумом. – Не оглядывайся, Пашка, – не поворачивая головы, бросила Марфа. Концы её чёрного платка бились о спину. – На дорогу гляди. Военный слово дал – удержит. Савельев не из тех, кто перед райотделом шапку

Самовар гудел на припечке глухо, по-зимнему, сыпля в жестяной поднос мелкие багровые искры. В избе пахло сушёной мятой, пареной репой и топлёным бараньим салом. После ухода участкового пар от распахнутой настежь двери давно осел на половицах серой мокрой полосой, но холод всё ещё держался по углам, заставляя вздрагивать при каждом шорохе за окном. Фёдор сидел на табурете, вытянув забинтованную холстом ногу. Пальцы его ожили, порозовели, но ступать на пятку он ещё не мог: обмороженная кожа ныла тупой, сверлящей болью. Он отхлёбывал из щербатой кружки крутой кипяток, дул на пар, и густые выцветшие брови его сходились к переносице. Марфа стояла у стола. На ней была праздничная, надеваемая раз в три года темносиняя юбка из тяжёлого фабричного сукна и плисовая безрукавка с медными пуговицами. Волосы старуха зачесала гладко, на прямой пробор, затянув под тёмный кашемировый платок с глухой каймой. Прасковья укладывала Алёшку. Мальчик после спасительного укола дышал легко, глубоко, щёчки пор

Пар от распахнутой двери клубился у ног лейтенанта, стекая по подолу его шинели сизыми волнами. Кузьма Лукич переступил порог следом. Единственной рукой он стянул с головы заячью ушанку, отряхнул её о колено. Взгляд председателя метнулся к лавке, где лежал Сухов, затем к зыбке и застывшей возле неё Марфе. Под выцветшими бровями председателя залегла тяжёлая, виноватая складка. – Ты в избу-то не ломись, лейтенант, – глухо, не поднимаясь с колен, сказала Марфа. Голос её, ещё минуту назад дрожавший от слёз, сделался сухим и колючим, как прошлогодний репейник. – Снегу нанёс на чистый пол. Скидай рукавицы, коли по делу пришёл. А шапку перед образами и вовсе снять положено, хоть ты и при погонах. Лейтенант Сидоров нахмурился, тронул пальцем в кожаной перчатке ремень планшета, но папаху всё же сдвинул на затылок, обнажив гладко выбритый, лоснящийся лоб. – Я при исполнении, гражданка Воронова, – отчеканил он, поглядывая на красный угол, где теплилась лампада. – Разговоры потом разговаривать бу

Снег на пороге шипел от тепла, втекавшего из избы. Паша упала на колени перед дверным проёмом, подхватила Фёдора под мышки. Рукав его телогрейки промёрз насквозь, стал ломким и твёрдым, как жестяная труба. От фронтовика пахло керосиновым чадом паровоза, карболкой и мёрзлым железом. — Фёдор! Слышишь? Поднимись! Ногу подбери! Он не ответил. Зубы его выбивали мелкую, частую дробь, голова запрокинулась, и с кончика носа на порог упала прозрачная капля. Из сведённых судорогой пальцев Прасковья с трудом вытащила стеклянный пузырёк с жёлтым порошком и ампулу с чистой дистиллированной водой, замотанные в серый лоскут марли. Из сеней шагнула Марфа. Старуха даже не накинула платка. В одной холщовой рубахе, босая, с побелевшими от сквозняка ступнями, она вцепилась обеими руками в ворот Фёдоровой телогрейки. Жилы на её шее надулись, лицо перекосило от непосильного бабьего напряжения. Начало повести👇🏻 — А ну взяли! — хрипло гаркнула Марфа в самое ухо невестке. — Чего застыла, дура городская? В и

К утру запечье выстыло. Паша проснулась оттого, что Алёша перестал посапывать и часто, мелко задышал носом. Она протянула руку под тулуп: пальцы у ребёнка были холодные, как речная галька, хотя грудь оставалась тёплой. Сквозь щели в ставнях сочился мутный синий рассвет. В избе стояла та особенная, придавленная тишина, которая бывает в деревне после первых настоящих заморозков, когда раскисшую вчерашнюю грязь за ночь сковывает в чугун. У печи уже звенело железо. Марфа Васильевна встала раньше первых петухов. Паша слышала, как свекровь скребла кочергой в поддувале, выгребая золу, как тяжело опустила на шесток семилитровый чугун с водой. Каждый звук был отмерен годами одиночества: ни одного лишнего движения, ни одной брошенной со стуком вещи. Прасковья поднялась, придерживая Алёшу на тюфяке. Подол платья прилип к озябшим ногам. — Мама, доброе утро, — негромко сказала она, выходя из-за перегородки. Марфа даже не обернулась. Она дула на тлеющую лучину, и седой пучок на голове, туго стяну

На последней версте у Прасковьи оторвалась завязка на мешке. Она услышала, как что-то мягко шлёпнулось в дорожную грязь, оглянулась и увидела свою кофту. Рукав лежал в колее, в воде. Той самой кофтой она ещё утром укрывала Алёшкины ноги на станции. Поднять сразу не получилось. Ребёнок сползал с бедра, тянул её за ворот пальтишка и сердился — негромко, с усталой обидой. — Сейчас, — сказала Паша. — Сейчас, маленький. Присела, прижала его коленом к животу. Подобрала кофту, отжала рукав. Вода стекла на ботинок. До Заозерья оставалось немного. За голыми ветлами уже торчала колокольня без креста, дальше начинались огороды. Паша узнала покосившийся колодезный журавль возле крайней избы. Прежде возле него стояла берёза, и на нижней ветке всегда сидел чей-нибудь петух. Берёзы теперь не было. На светлом пне темнела лужица. Она завязала мешок рукавом кофты. Поправила платок на мальчонке, прикрыла ему ухо и пошла дальше. Первый снег выпал три дня назад, но толком не лежал. Остался в канавах, под

Игнат спрыгнул с попутки у поворота на Заручьё и постоял, держа в руке спортивную сумку с продавленным дном. Пахло мокрой землёй и навозом. Привычный запах, от которого за восемь лет отвык так, что в горле защипало. Автобусной остановки больше не было. Вместо деревянного навеса торчал бетонный столбик с расписанием, залитым дождём до нечитаемости. Он пошёл по обочине. Первым его увидел Генка Сомов, бывший одноклассник. Генка вёз на тачке комбикорм, и когда разглядел Игната, тачка вильнула. Мешок съехал набок. – Здорово, – сказал Игнат. Генка кивнул, подхватил мешок и покатил тачку быстрее. Даже не обернулся. Второй была тётя Шура из крайнего дома. Она поливала грядки и, заметив Игната, выпрямилась, приложила ладонь козырьком ко лбу. Потом молча повернулась спиной и ушла в дом. Шланг остался лежать на тропинке, и вода текла в борозду между огурцами. Игнат не удивился. Он знал, что так будет. Матери он позвонил из колонии за неделю до освобождения. Она долго молчала в трубку, потом сказ

Лидия поставила чайник на плиту и пересчитала чашки. Четыре. Две жёлт-зелёные, одна с надписью «Сочи», последняя из сервиза, подаренного на свадьбу семнадцать лет назад. Подруги должны были прийти к трём. Генриетта, Люба и Валентина. Каждый четверг, как по расписанию, они собирались у кого-нибудь из них, но чаще у Лидии, потому что она жила ближе всех к остановке. Иван ушёл в гараж ещё утром. Сказал, что нужно перебрать карбюратор у соседского «Москвича». Лидия кивнула, не отрываясь от раковины. Она мыла кастрюлю и думала о том, что к чаю нечего подать, кроме печенья «Юбилейное» и прошлогоднего варенья из ранеток. Генриетта пришла первой. Сняла ботинки у порога, прошла на кухню и села на табурет, который скрипнул так, будто жаловался на свою долю. – Лид, а Лид, я тебе кофту принесла. Дочка из Москвы прислала, а мне велика. Лидия развернула пакет. Кофта была бордовая, с перламутровыми пуговицами. Мягкая. Она провела пальцем по манжете и положила обратно. – Спасибо, Гень. Красивая. –

Любовь Васильевна сняла со стены старый календарь с загнутыми углами и бросила его прямо в ведро с холодной печной золой. Соседка Римма, застывшая у калитки с трёхлитровой банкой тёплого парного молока, уронила крышку в траву: – Ты в своём уме, Васильевна? Куда ты собралась, полоумная? – К доче, к Алёнке. В Германию насовсем улетаю. – А корова? А дом родительский?! – Зорьку вчера Кудрины забрали. Дом Сычёв сторговал. Всё, Римма. Кончилась здешняя жизнь. Римма молча опустилась на завалинку, прижав фартук к груди. Над кустами мальвы гудел шмель, пахло спелой смородиной и прогретой солнцем пылью. А пружина на входной двери дома Васильевны хлопнула с сухим металлическим звоном, будто жирную точку в конце жизни поставила. Алёна уехала в Европу пять лет назад. Сначала официанткой по студенческой программе, потом осела, выучила язык и вышла замуж за Клауса – спокойного, основательного немца, водителя рейсового автобуса из тихого городка под Штутгартом. Звонила каждое воскресенье по видеосвя

Надежда Алексеевна резала помидоры, когда Павел сказал это снова. «Опять салат? Ты что, ничего другого готовить не умеешь?» Нож замер над разделочной доской. Красный сок стекал по лезвию, капал на столешницу. Она не ответила. За тридцать лет научилась не отвечать. Павел Геннадьевич Мирошников, инженер на пенсии, шестьдесят один год, сидел в кресле перед телевизором и ждал ужин. Каждый вечер одно и то же: он ждал, она готовила, он жаловался. Раньше она думала, что это пройдёт. Что выйдет на пенсию, они начнут путешествовать, гулять, разговаривать по-человечески. Не прошло. А началось всё примерно три года назад. До этого Павел был другим. Не ласковым, нет. Ласковым он не был никогда. Но терпимым. Молчаливым. Приходил с работы, ел, смотрел новости, ложился спать. Надежда привыкла к этому ритму за двадцать семь лет, как привыкают к тиканью часов на стене. Потом завод закрылся. Павла отправили на пенсию на два года раньше срока. И вот тут в нём будто что-то сломалось. Сначала он стал ко