Мемистория - история в песнях

Первое, что Агафья решила сделать после сыновнего падения, — спрятать от его жены ключ. Ключ, тяжёлый, с рыжим ободком, Агафья принесла с собой и положила возле сахарницы. Григорий оставил его у матери ещё в пятницу. Попросил передать дяде, если тот зайдёт за пилой. А в понедельник сам оступился на лестнице, сильно ушиб левую кисть и теперь сидел дома с перевязанной рукой. — Варвара ещё не знает? — спросила Агафья. — Обязательно ей про каждый гвоздь докладывать? Он усмехнулся, и мать тоже улыбнулась. Известное дело: Варвара не одобряла, когда из их сарая брали инструменты. По рассказам сына, она вообще мало что одобряла. Задержишься у знакомого — недовольна. Одолжишь рубанок — недовольна. Купишь ненужную вещь — опять недовольна. За восемь лет Агафья так привыкла к этому перечню, что уже не замечала, как сама его дополняет. Теперь она завернула ключ в лоскут и убрала в карман. Нечего было раздражать человека, который ухаживал за больным. Впрочем, больным Григорий называл себя охотнее,

— Только Ларисе не говорите, что я тоже приду. Иначе она откажется. Евгения держала на коленях перчатки. В одной разошёлся шов, и, пока они шли по Курску, она прятала его в ладони. Теперь можно было не прятать: Константин смотрел мимо неё, на дорожку, словно ждал там другую женщину. — На мой день рождения? — переспросила она. — Вот именно. Вам она не откажет. А я попрошу прощения. Вы только посадите нас рядом. За час до этого Евгения сказала дочери: «Кажется, я опять буду счастлива». Даже не кажется — это слово прибавилось теперь, задним числом. Дочери она сказала смелее. Константин наклонился ближе. — Вы ведь умеете с людьми, Женя. Кто ещё согласится меня выручить? Она никогда не разрешала ему звать себя Женей. И ни разу не остановила. В сентябре двадцать девятого года ей исполнилось пятьдесят восемь. День рождения выпадал на середину недели, а гостей она звала в воскресенье. Десять человек, чай, яблочный пирог и музыка. Такие вечера в её доме бывали и прежде; ничего чрезвычайного не

Таисия стянула скатерть не сразу. Сначала переставила на подоконник хлеб, потом сняла блюдце с солью. Осип держал свою тарелку обеими руками и не знал, куда её поставить. На коленях у него лежала чистая салфетка: после больницы он боялся пролить суп на единственные хорошие брюки. — Посуду уберите, — сказала Таисия. — Скатерть моя. Раиса поднялась с другого конца стола. — Тася, оставь. Я завтра принесу. — Завтра ты принесёшь другое обещание. В комнате сидели шестеро взрослых. Ещё недавно они желали Осипу поправляться, хвалили пирог, вспоминали, как он прошлой осенью выправил соседке перекошенную дверь. Теперь было слышно, как его ложка стукает о край тарелки. Он пытался положить её ровно, а рука не слушалась. Таисия видела эту руку. И всё-таки потянула полотно на себя. В Петрозаводске стоял сырой сентябрь тридцать седьмого года. За окнами деревянного дома уже темнело; от озера тянуло холодом. Таисии было пятьдесят шесть, столько же Раисе. Они знали друг друга с молодости, но такой тиши

Муж взял с блюда картофелину, положил перед собой и сказал: — А это у нас будет целый ученик. Если разрежем, получатся два ученика, зато каждый вполовину умнее. Николай Арсеньевич засмеялся первым. За ним хозяйка, потом её сестра. Я сидела рядом с Павлом и держала ложку над тарелкой. На ложке застывал белый кружок жира. Мне хотелось опустить руку, но казалось: стоит пошевелиться, и они увидят, что я всё поняла. История была про мой последний урок. Девять лет я не произносила при муже названия той школы. Он тоже не произносил. А теперь, за воскресным обедом у наших общих знакомых, оказалось, что Павел помнит не пустую комнату после занятий, не мои трясущиеся губы, не то, как я не могла попасть рукой в рукав. Он помнит картофелину. — Дроби мы тогда изучали, — продолжал муж. — Я с работы за Верочкой зашёл, а там уже целое хозяйство на столе. Картошка, нож, тряпочка. Хоть суп вари. — И сварили? — спросила хозяйкина сестра. Ей было лет сорок. Она приехала в Воронеж недавно и ничего обо мне

На шестнадцатый вечер без мужа Нина спалила кашу. Сняла чугунок, увидела чёрную корку и вдруг рассмеялась — громко, с открытым ртом. Никому не придётся доказывать, что виновата плохая крупа. Никто не скажет: «Тридцать четыре года учишься стряпать». И самой не надо будет отвечать про его вечную неумелость выбирать дрова. Она съела хлеба с огурцом, оставив чугунок отмокать. Потом села к окну. В августовских сумерках над Ельцом ещё держалась светлая полоска, под ней темнели крыши. Завтра можно встать пораньше и доплести край. А можно не вставать пораньше. От этой мысли Нина перестала смеяться. Муж был жив, здоров, уехал всего на пять недель к брату, помогать перекрывать сарай. Она должна была скучать. Хотя бы ночами, когда в доме потрескивали доски и шаги за оградой казались чересчур близкими. Но Нина, которой в мае исполнилось пятьдесят шесть, впервые за много лет спала до утра. Просыпаясь, не прислушивалась, сердится ли уже Савелий. Она долго рассматривала собственные колени, обтянутые

Чужой мужчина пришёл за половиком, когда Евлалия стояла на нём босыми ногами и расчёсывала волосы. Он не постучал в комнату, только кашлянул из сеней. Сказал, что Савелий велел забрать до полудня. Потом увидел хозяйку, отвёл глаза и принялся счищать с рукава налипший репей. — Какой половик? — спросила она, хотя другого большого у них не было. — Красный. С чёрными зубцами по краю. Гребень застрял в волосах. Евлалия держала его за обломанную ручку, и тянуло кожу возле виска. Мужчина терпеливо ждал. На лавке лежал приготовленный для Савелия завтрак: хлеб, луковица, картофель в тряпице. Сам муж ушёл затемно, будто бы принимать кожу для починки обуви. — Вы покупатель? — Нет. Мне достался. Она выдернула гребень. Несколько седых волос повисли между зубьями. В сентябре двадцать восьмого Евлалии исполнилось пятьдесят восемь. За тридцать четыре года супружества она научилась узнавать Савельевы неприятности прежде, чем он открывал рот. По тому, как ставил сапоги. По излишней весёлости. По внезап

— Только о Павле при ней не говорите, — сказал Николай. — Она и так всю жизнь одна. Не всякая женщина умеет удержать свое счастье. Анна стояла за дверью с блюдом пирогов. От горячего фарфора жгло ладони, но она не переставляла пальцев: тогда пришлось бы звякнуть браслетом о ручку, и брат узнал бы, что она слышит. В комнате ему ответила Вера, взрослая дочь: — Ты опять речь готовишь? — спросила она. — Можно ведь просто за здоровье выпить. — За здоровье всякий сумеет. Хочется, чтобы человек знал: мы понимаем, как ей досталось. Анна толкнула дверь плечом. — Если обо мне, то я уже здесь. А пироги еще в кухне. Она поставила блюдо перед братом и увидела знакомую перемену на его лице: суровые брови разошлись, рот приготовился к ласковой улыбке. В такие минуты Николай делался похож на человека, который прячет от больного зеркало. Ей исполнялось пятьдесят пять. Стоял август двадцать восьмого года, в Томске после дождя пахло мокрыми досками, и Анна вдруг подумала, что за все эти годы брат ни раз

Дочь пришла с мужем и поставила на стол чемодан. Из чемодана торчала чугунная нога швейной машины. — Вот, мама, — сказала Нина. — Остальное твоему хорошему человеку уже помогли унести. Пелагея Степановна сперва посмотрела на зятя. Виктор снял кепку, аккуратно сложил её надвое и остался у двери, словно пришёл по делу в чужую контору. Воротник пальто у него был поднят только с одной стороны. — Ты опять сгоряча, — сказала она дочери. — Я ещё ничего не сказала. — По лицу вижу. Нина попыталась закрыть чемодан. Нога не поместилась, замок скрипнул. — Тогда и спрашивать незачем. Сразу решай. На дворе стоял сырой ярославский октябрь, тысяча девятьсот тридцать второй год. Пелагея только вернулась со склада кооперативного магазина, где весь день принимала хозяйственный товар. Под ногтями осталась древесная труха от ящиков. Ей было пятьдесят пять лет, и она привыкла, что после её возвращения путаница кончается: недостающее находится, лишнее убирается, сердитые люди получают каждый своё объяснение

— Только не говори ей, что я здесь. Приведи как-нибудь сама. Анна стояла возле постели с чистой наволочкой в руках. Ещё минуту назад они обе не знали, как здороваться после восьми лет молчания, а теперь от неё уже требовалось привести дочь. — Как это — сама? — Ну, погулять позови. Будто тебе захотелось. А я на скамейке посижу. У галереи, например. Лидия Сергеевна сказала это почти весело, как говорят о маленькой хитрости, которая никому не повредит. Потом подняла глаза. Веселье исчезло. — Она ведь иначе не придёт. Анна натянула наволочку на подушку. Один угол никак не попадал на место. За окном скрипнула тележка, из коридора попросили воды. Нужно было отвечать, выходить, продолжать работу, но она только расправляла ткань. — Я поговорю с ней, — сказала наконец. — Ты умеешь. Тебя она послушает. Анне было пятьдесят семь. Последние шесть лет она работала горничной в небольшом кисловодском санатории, в старом доме с верандой. Дочери Вере — тридцать четыре. В двадцать восьмом году Вера разв

Варвара поднесла к лицу растёртый укроп и поняла, что сейчас придётся либо сказать правду, либо обидеть сестру. Она выбрала второе. — Прелый ты принесла. Где только взяла? Александра перестала развязывать платок. На стол выпала мелкая луковица, покатилась до хлебной корки и остановилась. — На базаре. Хороший укроп. Я сама выбирала. — Тебе всё хорошее, лишь бы подешевле. Сестра медленно собрала зелень. Варвара смотрела на её пальцы и ждала возражений. Тогда можно было бы рассердиться сильнее, начать перебирать старые покупки, сказать что-нибудь о вечной экономии. Но Александра завернула укроп обратно. — Не хочешь, не клади. А зачем продавщицу ругать, если она тут не слышит? Вопроса о том, зачем ругать сестру, она не задала. В начале сентября 1935 года Варваре исполнилось пятьдесят два. Дня рождения она не отмечала: после недавней хвори ещё быстро уставала, а в саратовской столовой, где она работала, накопилось достаточно дел. Вернулась, когда перестало знобить и нос уже свободно дышал.